Персональный сайт

АРХИТЕКТУРА ДРЕВНЕГО ДВУРЕЧЬЯ

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:31:56 GMT

Основы культуры Месопотамии закладываются в Шумере – области нижнего течения Тигра и Ефрата. Первые поселения появились на юге этого географического района в плодородной низменности, у впадения рек Тигра и Евфрата в Персидский залив, который в те времена вдавался значительно глубже в сушу. Здесь уже в середине V тысячелетия до н. э., т. е. в эпоху позднего неолита, существовали сельские поселения родовых общин. Несколько позднее, но еще в IV тысячелетии до н.э. в Двуречье расселились шумеры - народ, который уже располагал определенными навыками ведения оседлого земледелия. Вплоть до конца III тысячелетия до н. э. шумеры господствовали в Месопотамии. К этому времени относится появление поселений городского типа, представлявших собой отдельные города-государства, то объединявшиеся под эгидой одного из них, то враждовавшие друг с другом.

Из древнейших шумерских городов известны Эриду, Урук, Ур, Лагаш, Ларса, Умма, Ниппур, Кута и др. Древнейший период развития этих городов, который историки называют раннединастическим (2750-2300 до н. э.), изучен еще недостаточно, однако некоторые характерные черты архитектуры Двуречья сложились именно в эту раннюю эпоху.

К таким характерным чертам можно отнести овальные очертания плана города в целом, ориентацию главной оси овала на северо-запад и юго-восток, расположение святилища в центре или в северо-западной части города на холме или искусственной возвышенной террасе, прямоугольную форму святилища в плане, появление зиккурата как главного здания храмового комплекса, нерегулярную систему улиц, отсутствие город-ских площадей и наличие многочисленных дворов, вокруг которых группи-ровались жилые, дворцовые и храмовые помещения.

Население шумерских городов составляли правители, придворные, жрецы, чиновники, купцы, ремесленники, солдаты, крестьяне, обрабатывавшие храмовые земли, и рабы. Как видно из этого перечня, социальный состав города шумеров отражал сложившееся в них классовое общество.

Подлинного расцвета некоторые шумерские города достигли в период III династии, т. е. после объединения шумеров с семитским народом-аккадцами в единое Шумеро-Аккадское государство. Первоначально это объединение носило завоевательный характер со стороны аккадских царей, подчинивших себе не только города Шумера, но и другие государства Двуречья.

В этот период (XXIV-XXII вв. до н.э.) главным городом был Аккад расположенный в Междуречье севернее Вавилона. Тогда же выросли и другие аккадские города: Киш, Шуруппак, Кисурра, Сиппар и др. Некоторое представление о характере этих городов дает святилище в городе Тудубе (современном Хафаджи), расположенном на левом берегу притока Тигра-Дияла. Священный участок в Хафаджи имел овальную конфи-гурацию в плане и был огражден двойным рядом мощных крепостных стен. Центральная часть святилища бы-ла расположена на платформе, где размещался главный храм города. В XXII в. до н. э. государство Аккад подверглось нашествию диких горных племен кутиев, что привело к его распаду и новому возвышению шумерских городов, на этот раз под главенством Ура и его царей III династии (2112-2015 гг. до н.э.).

Ур XXI в. до н. э. хорошо изучен благодаря раскопкам, которые производились в 1922-1934 гг. под руководством английского археолога Л. Вулли. Городд лостиг своего расцвета при урском царе Урнамму и его сыне Шульги. В этот период в Уре насчитывалось 5250 жилых домов, что соответствовало населению, с учетом домашних рабов, 40-50 тыс. жителей. Ур был ограничен с запада старым руслом Евфрата, а с северо-восточной стороны искусственным каналом. Городская территория имела размер 1000 х 700 м. Это был город, построенный в шумерских традициях, овальный в плане с главной осью, ориентированной с юго-востока на северо-запад. Мощные стены, сложенные из сырцового кирпича, достигали толщины 25-32 м. В северо-западной части города на холме, искусственно расширенном в виде террасы, размещался дворцовый и храмовый комплекс Ура, посвященный культу особо почитавшегося у шумеров бога луны Наннара. Главный вход в святилище находился с северо-восточной стороны, откуда через монументальные ворота можно было попасть в священный двор Наннара и далее в следующий двор, на котором располагался зиккурат.

Из всех сооружений официально-культовой архитектуры Древнего Востока зиккурат (храмовая пирамида) наиболее полно выражал идею возвеличения и обожествления монарха и был ведущим архитектурным типом, композиционным центром ранних городов Двуречья. Вокруг зиккурата группируются дворцовые сооружения, обьразуя священный участок, окруженный прочными стенами. Зиккурат Ура находился в центре городской застройки с тесными кварталами и представлял одно из древнейших сооружений этого рода. Он был сложен из сырцовых блоков, и лишь внешний слой толщиной в 2,5 м был построен из обожженного кирпича, скрепленного битумным раствором. Зиккурат имел основную платформу высотой 15 м и размерами 62,5 х 43м; её грани, облицованные обоженным кирпичом, были слегка наклонены внутрь – для большей устойчивости; наверх вели три лестницы, соединявщиеся у каменной террасы. Он был трехъярусным, нижний сохранившийся ярус имел высоту 15 м, парадная лестница была расположена с северо-восточной стороны. На верхней площадке располагалось святилище бога Наннара, а рядом с замкнутыми дворами святилища Наннара и зиккурата на открытой площадке располагались еще два храма, посвященных культу того же бога луны и его жены богини Нингал, и отдельный храм, посвященный Нингал, кроме того, здесь же находился царский дворец. И дворец, и храмы имели почти одинаковые размеры и представляли собой квадратные в плане монументальные объемы, лишенные оконных проемов на фасадах, расчлененные лишь вертикальными углублениями в кладке стен. Большая часть зданий белилась известковым раствором и лишь зиккурат и особенно его увенчание могли быть подцвечены в соответствии с существовавшей у шумеров цветовой символикой.

Жилые дома Ура, согласно шумерской традиции, имели внутренние дворы, вокруг которых группировались все помещения. В центре двора иногда находился колодец, здесь же часто располагался очаг. Дома, перекрытые плоскими кровлями, выходили стенами без оконных проемов на узкие извилистые переулки и тупики. Улица в полном смысле этого слова была лишь одна и предназначалась для процессий и вела к главному святилищу города. Расцвет Ура завершился в 2000 г. до н.э. в ходе войны с соседним государством - Эламом и пришлым народом аморитами. В дальнейшем Ур оставался важным торгово-ремесленным центром Вавилонского царства, но навсегда потерял свое прежнее величие.

О погребальных сооружениях Двуречья всех периодов известно очень мало, за исключением захоронений в саркофагах, помещенных в подземных камерах, над которыми насыпались курганы.

Округлая форма очертания планов городов была очень стойкой в Двуречье и не только в нижнем течении Евфрата. Об этом свидетельствуют изображения круглых ассирийских крепостей на многочисленных барельефах, а также круглые иероглифические знаки, означавшие город. Круглых поселений на территории Среднего Дву-речья не сохранилось, но о них можно судить по сирохеттскому городу Самаль (современный Зенджирли), который был построен в традициях Двуречья.

Самаль, расположенный в северной Сирии, в долине притока реки Оронты, был одним из важных центров большого Хеттского государства, достигшего расцвета в XII в. до н. э. Его очертания в плане напоминали очертания Ура. Так же как и Ур, Самаль был расположен на возвышенной территории и укреплен мощными крепостными стенами, имел ту же ориентацию по странам света и северо-западное расположение дворцово-го и храмового комплексов. В VIII в. до н.э. город был сожжен и завоеван асси-рийцами, которые быстро восстановили его , в частости сложили внешнюю крепостную стену, имевшую в плане идеальную округлую форму с тремя монументальными кре-постными воротами.

На территории Двуречья довольно рано возникли города, имевшие прямоугольные планы и одним из древнейших примеров такого рода можно, назвать шумерский город Ниппур, который по своему предназначению был городом-святилищем. Основная причина появления в этом же географическом районе городов с прямоугольной конфигурацией плана - прямоугольные в плане платформы святилища.

В период Шумеро-Аккадского царства Ниппур был главным религиозным центром этого государства, в Ниппуре находилось святилище одного из главных богов шумерского пантеона - бога земли Энлиля, здесь венчали на царство шумеро-аккадских царей. Ниппур располагался на одном из рукавов Евфрата. Город имел в плане форму непра-вильного прямоугольника, был окружен толстыми, сложенными из сыр-цового кирпича крепостными стенами, прерывавшимися там, где проходил пересекавший его канал. Святилище Энлиля занимало почти половину городской территории. Оно состояло из храмов и зиккурата, а рядом располагались жилища жрецов и большая библиотека, известная во всем древнем Двуречье огромным количеством ценных клинописных рукописей на глиняных дощечках. (на одной из таких дощечек и был обнаружен план Ниппура, изображенный неизвестным художником XII в. до н.э.).

Дальнейшее развитие градостроительства Двуречья связано было с разработкой прямоугольной схемы городско-го плана и наиболее совершенным в этом отношении был план города Борсиппы, расположенного южнее Вавилона.

Борсиппа была уже известна в эпоху Древневавилонского царства во II тысячелетии до н. э. Город был расположен на берегу озера, образовавшегося в разветвленной дельте Евфрата, и имел правильный прямоугольный план 1406 х 1760 м, т.е. его территория равнялась 250 га. Традиционно для Двуречья город был ориентирован углами по странам света. В него вело семь ворот, из которых на северо-восточной стороне находились ворота бога Сина и ворота Лапис Лазур, на юго-востоке -ворота богини Иштар и бога Эа, на юго-западе - ворота богов Ану и Адад, на северо-западе были расположены седьмые, безымянные ворота. В соответствии с воротами город пересекали главные улицы, соединявшие их. В центре города располагалось святилище, очертания территории которого также представляли собой квадрат. Весьма примечательно, что в основе планировки Борсиппы, по-видимому, лежал модуль, равный 176м, или 3 ашлу (древневавилонская мера-«веревка», равная примерно 59 м). Во всяком случае, если принять за модуль 176 м, то три таких модуля точно укладываются на юго-западной стене между углом города и воротами, а также между двумя воротами этой стены. В том, что разбивка территории города производилась на основе модульной системы, не было ничего удивительного, если учесть высокий уровень развития математики и геометрии в древнем Двуречье.

Двуречье, или Междуречье (гре-ческая Месопотамия), т.е. долины рек Тигра и Евфрата, было одним из древ-нейших очагов человеческой культуры. Этот географический район имел есте-ственные границы в виде Персидских гор на востоке и безводной Сирийской пустыни на западе. По своим природным данным Дву-речье не представляло собой единого ландшафтного целого, климат Двуречья был весьма неоднороден. Среднее течение рек Тигра и Евфрата относилось к зоне континентального климата с рез-кими сменами дневных и ночных темпе-ратур. Верховье Тигра располагалось в горном ландшафте, где зимой иногда выпадал снег. Нижнее течение Тигра и Евфрата находилось ближе к субтро-пикам.

Весьма различны были по своему ре-жиму реки, питающие земли Двуречья. Тигр, быстрая и горная река, с высокими каменистыми берегами, часто подвергалась разрушительным паводкам. Разлив Тигра начинался в конце февраля, а к на-чалу июля воды его спадали. Разлив Евфрата начинался одновременно с разли-вом Тигра, но протекал медленнее и заканчивался к началу октября. Районы нижнего течения Тигра и Евфрата нуждались в строительстве многочисленных каналов и ирригационных систем, что на ранних этапах формирования классового общества в Двуречье способствовало развитию рабовладельческого строя.

История Двуречья, насчитывающая несколько тысячелетий, представляет собой пеструю картину смены народов государств. Первый этап развития Двуречья протекал между 3200-1800 гг. до н. э. Древнейшим государством было государство Шумер, которое вскоре после своего создания слилось с государством Аккад в единое целое. Дальнейшее развитие Двуречья связано с историей двух крупных государственных образований- Вавилонии и Ассирии. История Вавилонского царства делится на два периода: Старовавилонское царство (XIХ-XVI вв. до н. э.) и Нововавилонское царство (VII-VI вв. до н. э.). Ассирийское государство также имело два крупных этапа развития: первый относился к на-чалу XVIII в. до н. э., а второй - к концу XII-IX в. до н. э.

Основные строительные материалы, применявшиеся в народном строи-тельстве Двуречья, были глина, тростник, мелкий речной кустарник. Циновки и плетни из тростника и лозы, обмазанные глиной, использо-вались как ограждающие конструкции домов, каркас которых состоял из плотных связок-фашин того же тростника. Для более ответственных сооружений применяли сырой, только что отформованный кирпич; уложенный в стену без раствора, он, высыхая, слеживался в монолитную массу. Для лучшего просушивания стен такой кладки большой толщины в них устраивали дренажно-вентиляционные каналы, а для большей прочности их армировали циновками из тростника или пальмовыми стволами. Применение высушенного на солнце кирпича (его изготовляли в виде широких плит и укладывали на глино-известковом растворе) повысило прочностные качества стеновых конструкций, расширило воз-можности сырцовой кладки. Зубчатый в плане профиль стен имел не столько декоративное назначение, сколько позволял облегчить кладку без потери прочности, а также избежать перегрева стены сочетанием освещенных и затененных участков.

Использование стандартного прямоугольного кирпича открыло возмож-ность регулярной модульной кладки и геометрической упорядоченности планировки. Для производства обожженного кирпича не хватало топлива, поэтому применялся он редко, в основном как облицовочный материал для сырцовых конструкций или кладки цокольных частей зданий, которым угрожала сырость.

Для гидроизоляции в Двуречье использовался битум, его выходы на поверхность образовывали целые озера. Битум применялся также как связующее для кирпичной кладки, для окраски и улучшения осадки стен, устройства асфальтовых полов. От солнечного перегрева дома защищались толстыми стенами, часто двойными. Площадь теплоотдачи увеличивала сотовидная облицовка стен небольшими глиняными трубками, открытыми отверстиями наружу. Окна в стенах делали небольшими, под самым потолком; в сущности, это были вентиляционные отверстия.

Под отвесными лучами солнца сильнее всего прогревалась, конечно, кровля; здесь толстый земляной накат крыши засевали травой, испаре-ние которой давало дополнительный эффект охлаждения. Кроме того, крышу затеняли навесами, образующими террасы и павильоны, исполь-зуемые как спальни. Чтобы усилить воздухообмен в жилище, над ним вместо крыши-наката возводили глиняный купол вытянутого силуэта.

Недостаток дерева ограничивал его использование устройством крыш и столярными изделиями. Стволы местной пальмы позволяли перекрывать только небольшие пролеты 3—4 м, и часто вместо пальмового наката помещения перекрывали сводами из сырцового кирпича; в этом случае помещения были еще уже. Ограниченные возможности конструкций перекрытия придают и особый характер планировке хозяйственной и жилой застройки Двуречья в виде системы смежных тоннелеобразных помещений. Во дворцах, где применяли балки из привозного ливанского кедра, залы достигали ширины 7—10 м.

Камень, как и дерево, привозили с севера, стоил он дорого и шел только на облицовку, скульптуру, памятные стелы. Здания штукатурились глиной или алебастром, стены расписывались, украшались мозаикой из фигурных керамических гвоздей, глазурован-ные кирпичи или плитки голубого, желтого, коричневого, черного, белого цветов выкладывались наборным рисунком.

Наносные почвы Двуречья не выдерживали больших нагрузок, по-этому крупные дворцовые и храмовые комплексы возводились на обширных монолитных платформах большой высоты. Дворцы царей и храмы возносятся на недосягаемую высоту, к небу; формируются архитектурные типы неприступных крепостей и святилищ на подиумах-террасах. На плоских равнинах Двуречья это стало наиболее эффективным средст-вом защиты от наводнений и композиционным приемом выделения важнейших сооружений из окружающей застройки,

Характеризуя в целом градострои-тельство Двуречья, следует отметить, что оно выделялось среди других стран Древнего мира своим рационализмом и экономным использованием город-ских земель, высоким по тому времени уровнем инженерной подготовки территории и крепостного строительства, а также мастерским использованием местного строительного материала. Что же касается роли городов Двуречья в развитии мирового градостроительства, то она была весьма значительной. Многими поколениями строителей городов Ассирии и Вавилонии были ре-шены такие крупные градостроительные задачи, как проблема монументального главного здания города (в виде зиккурата), использование цвета как одного из композиционных средств при формиро-вании городских ансамблей, применение планировочных модулей при разбивке городских территорий и многое другое. Все эти градостроительные достижения в разной степени нашли свое отражение в градостроительстве более поздних эпох и, в частности, в средневековых го-родах Передней и Центральной Азии.

Особенности архитектуры Ассирии определили более суровый климат, чем в южной части Двуречья, горы, богатые камнем, лесом, рудой. Военный уклад сложившегося здесь во II тыс. до н. э. государства также сказался на характере строительства - ассирийцы возводили крепости, дворцы, мосты, строили прочные каменные дороги. Благодаря успешным военным походам Ассирия становится к VII в. до н. э. огромной державой, включавшей и территории Двуречья.

Архитектурные типы, выработанные в покоренных областях, становятся достоянием ассирийского зодчества, обогащая арсенал строительных и художественных приемов, сложившихся в самой Ассирии. Так, из архитектуры хеттов и сирийцев был заимствован опыт крепостного строительства с возведением основания стен из огромных каменных блоков, надстроенных стенами и башнями из сырцового кирпича; высокие каменные цоколи зданий (ортостаты) украшались скульптурным рельефом; ниши главных входов превращаются в портик, встроенный между двумя башнями. Из архитектуры Двуречья была воспринята монументальная образность высоких платформ и зинкуратов.

Характерный пример дворцового строительства Ассирии представляет Дур-Шаррукин – одна из резиденций ассирийских царей, предпочитавщих в целях безопасности строить себе изолированные от города цитадели.

Дур-Шаррукин (современный Хорсабад) был построен ассирийским царем Саргоном II (722-705 гг. до н.э.) за короткий срок с 711 по 707 г. до н. э. и это отразилось на регулярности его планировки. Дур-Шаррукин был объявлен Саргоном II столицей Асси-рии, поэтому строительство этого города велось быстрыми темпами при участии большого числа рабов и строительных рабочих.

Дворец был возведен на платформе высотой 14 м вровень с крепостными стенами, охватывающими территорию прилегающего города размером 1730х1685 м. Более 200 помещений дворца окружали парадные дворы. Главная улица города подходила к воротам дворца, монументально оформленным в виде арки, по бокам которой располагались крылатые быки и изображения героев Гильгамеша и Энкиду. Внутри дворец Саргона был украшен алебастровыми раскрашенными рельефными изображениями военных походов этого царя, который сумел подчинить себе за короткий срок огромные территории и такие государства, как Египет, Иерусалим, финикийские города и Сирию. В состав дворца входил зиккурат высотой 40 м со спиральным пандусом и большой сад, орошение которого осуществлялось системой водоподъемных устройств. Стены дворцов и залов были оштукатурены и украшены алебастровыми панелями с рельефами, полы вымощены орнаментированными керамическими и каменными плитами. Залы перекрывались кедровыми балками, небольшие помещения имели сводчатые и купольные покрытия.

В планировке Дур-Шаррукина можно обнаружить модульное построение, модуль здесь имел размер 61 м. Стороны города, равные 1800 и 1650 м, делились в соответствии с этим модулем на 30 и 27 модулей; кратны модулям и расстояния между воротами и углами города.

Столицей Ассирии становится Ниневия, город, соперничавший с Вавилоном богатством и роскошью дворцов и храмов. К сожалению, нельзя судить о планировке крупнейшей столицы Ассирии IX-VII вв. до н.э. - Ниневии, по-скольку в 612 г. до н.э. она была стерта с лица земли царем Набопаласаром из Вавилона. Известен лишь украшенный барельефами северный дворец Ашшурбанипала, который был раскопан экспедицией П.Э. Ботта в 1842 г. Найденные остатки Южного дворца Ассархаддона, архива и библиотеки не позволяют с достоверностью судить об очертаниях города и расположении его главных улиц. Экономика Ассирии была подорвана войнами и грандиозным строительством. Вавилон же, несмотря на то, что и был разрушен до основания и затоплен в 689 г. до н. э, расположенный на выгодных торговых путях Древнего Востока, отстраивается и достигает прежнего величия. В союзе с мидийцами вавилоняне уничтожили Ассирийскую империю, а столицу Ассирии Ниневию сравняли с землей.

Золото Ассирийских Цариц и Тайна их Власти...

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:30:09 GMT

Последнее десятилетие минувшего века принесло археологам, работающим в Ираке, удивительные открытия. Первое. Найдены усыпальницы древнеассирийских цариц с надписями на саркофагах, позволившими историкам по-новому увидеть роль женщин в кругах людей, олицетворявших верховную власть древнего Ассирийского царства. И второе. Клад золотых изделий, обнаруженный в усыпальницах, ничуть не уступает по художественному уровню драгоценностям, извлеченным археологами из гробницы египетского фараона Тутанхамона.

История древнейших цивилизаций - Ассирии и Вавилонии, - сложившихся некогда на территории, занимаемой ныне Ираком, насчитывает не одно тысячелетие. Не случайно работа археологических экспедиций на этой земле отмечена серьезными открытиями. Об одном из них и пойдет речь.

Приступив к расчистке развалин дворца царей в нынешнем Нимруде (когда-то он был одной из древних столиц Ассирии), иракские археологи случайно обнаружили в полу дворца, покрытом каменными плитами, отверстие. Расчистив его, они увидели свод подземной камеры, оказавшейся усыпальницей: в ней стоял саркофаг с расколотой крышкой, а сам каменный гроб был пуст. Все как будто говорило об ограблении, совершенном еще в древние времена. Но археологи были рады уже и тому, что на крышке саркофага сохранилась надпись, по смыслу похожая на заклятье: "У того, кто потревожит усопшего, его дух не будет принят небесами".

Корона (на фото ее фрагмент) словно сплетена из виноградных листьев, украшена раскрытыми коробочками мака и восемью крылатыми фигурками. К нижнему кольцу венца подвешены гроздья винограда из ляпис-лазури. Здесь же ученые прочли надпись: "Это принадлежит Ябе, хозяйке дворца Тиглатпилезера"

Однако самое большое удивление археологов вызвало имя, начертанное на саркофаге: "Муллиссу-Муканисат-Нинуа". Женское имя! И следующая надпись: "Госпожа во дворце Ассурназирпала, царя Ассирии, не фаворитка, не прислужница". Так впервые исследователи узнали имя одной из ассирийских цариц. Время, в которое она жила, определить было нетрудно, поскольку уже давно составлен перечень ассирийских владык, где приведены годы их правления.

А между тем новые значительные находки еще только ждали иракских ученых. По соседству они открыли вторую камеру с женскими захоронениями, где вечным сном покоились другие ассирийские царицы. Неожиданно ученые натолкнулись на содержимое первого, пустого, саркофага - останки царицы Муллиссу и некоторые ее украшения, сложенные в бронзовый гроб, оказались в соседнем склепе. Такое перемещение, считают ученые, состоялось почти 3000 лет назад, и, по всей видимости, сделано оно не грабителями. Но кем и для чего? Пока это загадка, на которую нет даже и примерного ответа.

Второй такой же гроб содержал кости скелета и похоронные дары. В третьем перед археологами открылся клад: тончайшей работы золотые изделия - корона, чаши, кувшин, множество браслетов для рук и ног, застежки, серьги из сердолика, схваченного золотом, и другие искусно сделанные украшения. Если судить по весу - 23 килограмма, - то найденные сокровища занимают второе место после драгоценностей, извлеченных из гробницы Тутанхамона. Но ведь предметы искусства не оценивают с помощью весов.

Итак, подведем итоги. Всего в Нимруде открыто пять захоронений цариц. Вот их имена и время, в которое они были царицами.

Муллиссу, жена царя Ассурназирпала II, который царствовал в 883-859 годы до н. э.

"Золотой сосуд (тринадцатисантиметровой высоты) украшен головами змей и львов. Фриз в середине изображает сцены охоты. В верхней части сосуда археологи обнаружили клинописный текст: "Аталия, хозяйка дворца Саргона, царя Ассирии".

Яба, жена Тиглатпилезера III, правившего с 744 по 727 год до н. э.

Баниту, жена Салманассара V (время его правления: 726-722 годы до н. э.).

Аталия, жена Саргона II, занимавшего трон в 721-705 годы до н. э.

Только у пятой из цариц, похороненной с такой же роскошью, как и остальные, не удалось установить имени - на саркофаге не оказалось надписей. По мнению немецких археологов, царица умерла, когда ей было 50 или 55 лет.

Наибольшую ценность открытию, как считают исследователи, придает необыкновенная сохранность могил цариц, особенно в сравнении с тем, с чем встречались археологи в склепах ассирийских царей: те попросту оказывались пустыми.

Но главное значение последних открытий все же в другом. До сих пор наука имела дело не с предметами ассирийского быта, а лишь с их изображениями на уцелевших рельефах - хотя и довольно многочисленных. Теперь жизнь высших кругов ассирийского общества обрела конкретные, вещественные формы. Да и о женской половине этого общества прежде ничего не было известно, за исключением упоминания в Библии царицы Савской да одного рельефа, запечатлевшего царя Ассурбанипала с его супругой. Именно поэтому считалось, что женщина в Ассирии не имела никакого веса в обществе. Об этом же как будто должны свидетельствовать и недавние раскопки во дворце Нимруда: могилы цариц находятся далеко от священного города Ассур, где покоятся умершие цари. Однако более обстоятельный анализ надгробных текстов в склепах Нимруда помог установить, что жене царя не только устраивали пышные похороны, но и при жизни она имела высокое положение в иерархии общества. Например, Муллиссу упоминается в текстах с приложением титула, который в переводе означает "хозяйка дворца". Причем этот титул вписан дважды. В первом случае в связи с тем, что она была женой Ассурназирпала II, во втором - как мать следующего правителя, царя Салманассара III. Следовательно, Муллиссу оставалась владетельницей дворца и после смерти мужа - факт, впервые ставший известным современной науке и требующий нового рассмотрения социальной структуры высшего общества древней Ассирии.

Иракские открытия археологов - захоронение цариц и клад, - пополнив и расширив историю древнейшего мира, поставили перед наукой и множество вопросов. Главный из них: где покоятся останки жен других многочисленных царей страны, многие столетия остававшейся ведущей силой Древнего Востока.

Г. АЛЕКСАНДРОВСКИЙ,
По материалам немецкого журнала "Bild der Wissenschaft".

Источник: http://nauka.relis.ru/16/0106/16106094.htm

Что носили Ассирийские Цари, или мода в Ассирии....

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:26:12 GMT

Ассирия — могучее древнее государство на территории нынешнего Ирака. В мировую сокровищницу искусства вошли украшавшие царские чертоги VIII-VII веков до н.э. ассирийские барельефы. Кроме прочего, они донесли до нашего времени, какие одежды носили древние ассирийцы — цари и царицы, вельможи, воины, слуги, ремесленники.

Некоторая условность, погрешность перспективы и нагромождение изображений на небольшом пространстве не умаляют их удивительной реалистичности и исторической точности деталей. Кроме прочего, эти барельефы наряду с клинописными табличками донесли до нашего времени достоверное знание о пышной придворной жизни, изящной мебели с резьбой и инкрустацией, ковровых орнаментах, ювелирных изделиях и, наконец, об одеждах ассирийцев — царей, вельмож, воинов, придворной прислуги, ремесленников.

К шедеврам искусства ассирийских барельефов специалисты относят "Сцену в саду". На этом барельефе изображён могущественный царь Ашшурбаннипал, пирующий с супругой в виноградной беседке своего сада. Некоторые искусствоведы обратили внимание на странность "пира" — обычно многолюдного, а в беседке "пируют" лишь двое; на взгляд Ашшурбаннипала, устремлённый поверх царицы, куда-то за пределы сада — "туда, где высится отрубленная голова его врага". Может быть, на барельефе изображена глубокая драма — торжество деспота над искалеченной душой женщины, принуждённой быть участницей этого необычного пира. Однако это — предположения. А что касается одежд царя, царицы и прислужниц — это, можно сказать, документальное свидетельство.
"Сцена в саду" (илл.1)— единственный сохранившийся барельеф с изображением женщин. Тем важнее он как "носитель информации" о женском костюме в древней Ассирии.
Итак, царица сидит в высоком кресле у ног возлежащего на ложе царя Ашшурбаннипала. Она одета в длинное прямое платье с длинными узкими рукавами и накидку, отделанную каймой и обшитую неширокой бахромой. Вся одежда богато орнаментирована вышивкой (розетки в кругах). На голове царицы — шапочка с фигурным бортиком (венец с драгоценными камнями?). Густые завитые волосы, достигающие плеч, уложены правильными рядами. В ушах — серьги, на руках — браслеты. В отличие от египетских цариц (см. "Древние египтяне: величавы как боги и красивы как лотос" — "ТМ" № 1(54), с. 5-11) — вполне, можно сказать, земная женщина.
На прислужницах царицы тоже прямые обшитые снизу бахромой платья с длинными узкими рукавами. У них тоже густые достигающие плеч завитые волосы, уложенные правильными рядами, на головах — тоже маленькие шапочки, но, в отличие от царицы, с гладким бортиком. Различия в одежде царицы и прислужниц, конечно, огромные, но крой платьев и причёски — одинаковы.
С царями дело обстояло иначе. Вообще основной мужской одеждой всех ассирийцев была рубашка с короткими рукавами — канди. Канди носили и цари, только у них оно было длинным, чуть выше ступней ног, а у пастуха или воина не закрывало колен: чем выше положение ассирийца в обществе, тем длиннее было его канди: бывало, что более богатому приходилось довольствоваться рубахой короче, чем более знатному.
Канди придворных обшивалось понизу пурпурной бахромой. Кроме того, знаком социального положения была обёртываемая вокруг фигуры через плечо или по груди перевязь, обшитая с одной стороны бахромой из шерсти. Чем знатнее сановники, тем длиннее были перевязи и тем больше бахромы на одежде.
Царь — и только царь — имел право носить несколько одежд. Поверх канди он надевал сделанный из шерсти непорочных (до года) белых ягнят особой породы узкий конас — не сшитый с боков плащ. Вся поверхность плаща была украшена вышивкой, в которую, вероятно, вводились чеканные пластинки. На некоторых барельефах у Ашшурбаннипала, как и у других ассирийских царей, поверх плаща-конаса надет ещё один плащ, драпированный на груди и обшитый бахромой. Канди носили с поясом, но только у царя длинный пояс заканчивался двойной кистью с пластинками. Сверх плаща-конаса надевалась через плечо перевязь с бахромой (илл.2).
Головной убор ассирийского царя был из тонкого белого войлока, назывался кидарис и украшался золотыми пластинками — розетками, которые символизировали солнце. Верх кидариса заканчивался шишаком (илл.3), низ был повязан белой лентой с длинными концами, украшенными бахромой. На каждой руке царь носил по два браслета — на запястье с изображением символа солнца, а выше локтя — незамкнутый обруч. Обувь царя и знатных ассирийцев — сандалии с закрытыми задниками (илл. 2).
Знаком царского достоинства был и зонтик — им осеняли царя во время торжественных выходов и выездов (илл. 3).
На ассирийских барельефах только евнухи изображены без бороды и усов: ухоженные вьющиеся от природы или завитые волосы и пышная борода были знаком достоинства (илл.2).
На дошедших до нас барельефах среди многочисленных изображений историки и искусствоведы выделяют несколько видов военных костюмов. Первый, очевидно, носили в мирное время (илл. 4), второй, с защитными доспехами, — на поле брани. Защитные доспехи различались по роду войск. Копьеносцы, например, кроме рубашки специального покроя (возможно, из кожи), имели щиты (илл. 5 ). Лучники носили длинные, если сражались стоя, и короткие стёганые из шерсти панцири, покрытые металлическими или кожаными пластинками, и остроконечные металлические шлемы(илл. 6).
Обувь, защищавшая ноги, у всех родов войск была приспособлена для длительных переходов. Это были высокие башмаки, которые надевали сверх обмоток. Некоторые изображения воинов дают возможность предполагать, что они носили штаны. Возможно, это были жители горных районов с более суровым климатом, чем в долинах…

Почти полуторатысячелетняя история древней Ассирии насыщена практически беспрерывной чередой войн, в том числе гражданских, восстаниями, дворцовыми переворотами, взлётами торговли, ремёсел, земледелия и периодами экономической и культурной деградации. Ассирия была близка к изобретению книгопечатания и при этом имела исключительно жёсткое законодательство. И удивительно устойчивой, почти исторически неизменной была ассирийская "мода": основные виды одежды, обуви, украшений в течение многих веков оставались, в сущности, неизменными и почти не связанными с индивидуальностью ассирийцев. Такими они и вошли в историю.

Источник: http://www.tatmir.ru/article.shtml?article=683§ion=0&heading=0

НЕПОКОРЁННЫЕ.

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:24:31 GMT

Вадим Эрлихман, кандидат исторических наук.

НЕПОКОРЁННЫЕ.

Режиссёр нашумевшего фильма «Страсти Христовы» Мел Гибсон заставил своих героев говорить по-арамейски. Именно на этом языке звучала проповедь Христа, но мало кто знает, что арамейская речь до сих пор звучит в устах ассирийцев. Звучит, хотя 90 лет назад этот древний народ едва не исчез с лица земли в результате геноцида — кровавого предвестника всех боен ХХ века.

ГОРЫ И ГОРЕ
Для соседей они айсоры, сами для себя — атурая. Название «ассирийцы» возродилось сравнительно недавно в память о далёких предках, наводивших когда-то ужас на весь Ближний Восток. После падения Ассирийской державы в 605 году до нашей эры её население смешалось с семитскими племенами арамеев и халдеев. Три века спустя территория бывшей Ассирии была разделена между Персией и Сирийским царством, место которого позднее заняла Римская империя. В I веке апостолы Фома и Фаддей принесли сюда христианство. Халдейская церковь подвергалась жестоким преследованиям огнепоклонников-персов, а в V веке рассорилась и с православной Византией, приняв несторианскую ересь. Её основатель, патриарх Несторий, отрицал единство божественного и человеческого начал в личности Христа.
В средние века халдеи-несториане под именем сирийцев играли важную роль на Ближнем Востоке. Пройдя с торговыми караванами весь Шёлковый путь, они принесли христианство в Среднюю Азию, Индию и Китай. Сохранив античную культуру, передали её арабам, которые через несколько веков вернули её в Европу. Сирийцы считались лучшими учёными, врачами, дипломатами тогдашнего мира, занимали высокие посты при дворах восточных халифов и эмиров. В ХIII веке несторианскому католикосу (патриарху) подчинялись 150 епископов от Средиземного до Жёлтого морей. Потом начался упадок — вслед за разорителями-монголами пришёл жестокий фанатик Тамерлан, предавший мечу десятки тысяч «неверных» сирийцев. Уцелевшие забыли науки и придворный лоск, укрывшись в неприступных горах между Турцией и Ираном.
К началу ХХ века здесь проживало около миллиона сиро-халдеев, всё чаще называвших себя ассирийцами. Из них 80 тысяч жили в Иране, в районе Урмии, ещё 20 тысяч оказались в российском Закавказье. Остальные считались подданными Османской империи, хотя часто подчинение ей было формальным. Один из путешественников писал о «скале сборщика податей» на горной дороге: «Рассказывают, что турецкий сборщик податей может доехать только до этой скалы, ввиду того, что не может спуститься вниз по узкой тропинке шириной в полметра… поэтому жители, проживающие по другую сторону скалы, оставались свободными от взноса податей»1. Ассирийцы подчинялись своим племенным вождям (маликам), а высшим авторитетом для них был несторианский католикос из рода Мар-Шимон, резиденция которого находилась в селении Кочанис. В ХVI веке часть несториан вступила в унию с Римом и основала Халдейскую католическую церковь с резиденцией в Мосуле (Ирак). Другая ветвь униатов — сиро-католики — обосновалась в турецком городе Мардин. Среди верующих были также монофизиты, протестанты и православные — в 1898 году 10 тысяч человек во главе с епископом Мар-Ионой приняли покровительство русской церкви.
Часть ассирийцев жила в городах Эдессе, Диярбакыре, Мосуле, где они занимались ремеслом, особенно сапожным делом. Большинство же были пастухами и садоводами. Одеждой и обычаями они всё больше напоминали окружающих мусульман, но те по-прежнему относились к иноверцам с неприязнью. Любая стычка могла стать поводом для кровавого конфликта, часто местные турки и курды совершали набеги на ассирийские деревни без всякого повода, ради добычи. Случались и масштабные кровопролития — например, в 1842 году курдский эмир Бадр-хан напал на ассирийцев округа Тиари, перебив до 10 тысяч человек. В январе 1895 года турецкие солдаты обрушились на населённый ассирийцами и армянами город Эдесса (Урха). За два дня было убито 13 тысяч человек, а в округе резня продолжалась до весны, её жертвами стало до 40 тысяч одних только ассирийцев.
Но настоящего размаха резня достигла лишь под надзором националистов из младотурецкой партии «Единение и прогресс», пришедших к власти в 1908 году. Они с самого начала не скрывали своей цели — создания «Великого Турана» от Боснии до Китая. Первым шагом к этому должна была стать ликвидация этнических меньшинств — прежде всего христиан, которые составляли пятую часть населения империи. Армян, греков, ассирийцев младотурки не без оснований считали естественными союзниками своих врагов — России и стран Антанты. Один из идеологов «Единения» Бехаэддин Шакир говорил на партийном съезде: «Народы, доставшиеся нам от прежних времён, представляют собой чуждые и враждебные сорняки, которые нужно выкорчевать без жалости». Под такие речи офицеры и чиновники готовились к «выкорчёвке». Её ждали и турецкие беженцы с Балкан, жаждущие поквитаться с христианами за отобранные земли и имущество. Желанным поводом стала Первая мировая война, которая позволила младотуркам действовать «по законам военного времени», то есть с максимальной жестокостью.

МАРШ СМЕРТИ
Резня армян началась в апреле 1915-го, ассирийцев — на три месяца раньше, став, таким образом, первым геноцидом новейшего времени. В современной демократической Турции этот факт начисто отрицается: дескать, заботливые младотурки всего лишь захотели переселить христиан подальше от ужасов войны, и в пути «некоторая часть» беженцев погибла. Такова официальная версия Анкары, которую не могут опровергнуть горы накопленных свидетельств. Правда, если армянский геноцид широко известен, то об ассирийском этого сказать нельзя — ведь он совершался в отрезанных от мира горах в отношении малоизвестного народа, лишённого даже символической международной поддержки. До сих пор о нём помнят в основном сами ассирийцы, рассеянные по 70 странам мира. Книг и статей об этом мало, а в России их практически нет, хотя события тех горьких лет — часть и её истории.
Уже в сентябре 1914 года, когда Турция вступила в войну, мобилизованные солдаты начали погромы христиан в разных частях империи. В горном районе Тур-Абдин они уничтожили ассирийскую деревню Айнвардо со всеми жителями, в другой деревне сожгли живьём 200 человек. Ассирийцы, привыкшие к подобным эксцессам, не без успеха сопротивлялись, что вовсе не входило в планы младотурок — им не нужны были восстания в тылу. Успокоив население, они отправили на фронт вместе с турками христиан, пообещав им после победы всяческие льготы. Настоящая резня началась не в Турции, а в соседнем Иране, куда османские войска вторглись той же осенью. В Урмии и соседних деревнях они при помощи местных фанатиков грабили и убивали всех христиан без разбора. В октябре этот район заняли русские войска, прекратившие избиения, а в январе турки вернулись снова. 25 тысяч ассирийцев, бросив всё имущество, ушли с отступавшими русскими в «марш смерти». Многие навсегда остались в заснеженных ущельях, а уцелевшие основали ассирийскую диаспору в России.
Оставшимся пришлось ещё хуже. Деревня за деревней становились жертвой турецких и курдских мародёров, которые убивали всех мужчин, а женщин и детей продавали в гаремы, предварительно обратив в ислам. В случае сопротивления отменялась и эта «милость», и жителей истребляли поголовно. К февралю 1915 года насилие перекинулось на саму Турцию — там ассирийцев убивали курды и «ополченцы», набранные из балканских беженцев и выпущенных из тюрем уголовников. Страшный погром произошёл в Эдессе, где погибло более 2000 христиан. Шестьдесят богачей и представителей духовенства попытались укрыться во французской миссии, но турецкие солдаты ворвались туда и перестреляли всех, включая епископа Мар-Динху. Выжившие в панике устремились на запад, к портам Средиземного моря. Тем, кто жил в горах Хаккари и Тур-Абдина, бежать было некуда — оставалось при помощи дедовских винтовок отбиваться от врагов, оснащённых немецкими пушками и пулемётами.
Тем временем русские войска, разбив турок при Сарыкамыше, заняли Ван, Урмию и другие приграничные города. Армянское население встречало освободителей с восторгом, вступая в их ряды с оружием в руках. Ассирийцы были более осторожны — их патриарх Беньямин Мар-Шимон вначале предостерегал паству от братания с «еретиками». Однако в мае и он не выдержал, объявив о присоединении ассирийцев к «союзу цивилизованных стран» в войне против Турции. Терять ему было нечего — к тому времени младотурки уже начали истребление армян, показав всему миру истинные цели. Геноцид обоих народов шёл по одному сценарию. Вначале разоружали и убивали мобилизованных в армию мужчин. Потом грабили селения и выгоняли оттуда женщин, детей и стариков, стараясь при этом перебить максимальное их число. Оставшихся ссылали в безводные пустыни, где они вымирали от голода и эпидемий.
За считанные месяцы была уничтожена треть ассирийского народа, притом без всякой документации. Неизвестны ни имена погибших, ни точное их число — ведь переписей в Османской империи никто не проводил. Число погибших колеблется от 200 до 700 тысяч, а более-менее объективным можно считать итог в 300 тысяч. Ещё 100 тысяч человек, в основном женщин и детей, были насильно обращены в мусульманство. Напомним, что в те же годы было истреблено около миллиона армян и 250—300 тысяч греков. Правда, христиане тоже вели себя со своими обидчиками совсем не по-христиански. В рейдах на турецкие и курдские деревни ассирийцы точно так же убивали и жгли, но с меньшим успехом — ведь за ними не стояла машина государства, смазанная идеологией национальной гордыни.

ТРИЖДЫ ПРЕДАННЫЕ
В июне 1915 года турецкие войска из так называемого батальона мясников огнём и мечом обрушились на округ Серт, уничтожив там 28 ассирийских деревень с 18 тысячами жителей. Вскоре расправы прекратились — убивать было больше некого. Ассирийцы уцелели только в Ираке, где местная власть не проявила должного усердия, и в районе Урмии, где их охраняли российские солдаты. Там из беженцев было сформировано подобие армии, которую возглавил 35-летний генерал Элия Ага Петрос. О его прошлом ходили разные слухи — одни уверяли, что он был турецким консулом в Урмии, другие доказывали, что он торговал в Америке коврами и был изгнан оттуда за мошенничество.
Как бы то ни было, самозваный генерал оказался энергичным руководителем и быстро наладил оборону города. Это оказалось совсем не лишним — окрестные курды и местные персы не прекращали попыток истребить «гяуров». Ага Петрос вёл против них бесконечную войну, отбивая нападения и совершая ответные вылазки. Дважды ему пришлось подавлять восстание в самом городе; один раз до 200 мусульман неожиданно напали на дом командующего. Не потеряв самообладания, он отправил семью в подвал, а сам лёг за пулемёт и сдерживал нападающих, пока не подоспела подмога. После этого какой-то местный стихотворец воспел генерала как «нового Ашшурбанипала». Однако далеко не все ассирийцы признавали Ага Петроса своим вождём. Его недолюбливал патриарх Мар-Шимон, не желавший ни с кем делить роль лидера. В поисках поддержки он совершил вояж в Тифлис к русскому командующему великому князю Николаю Николаевичу, заверяя его в вечной дружбе.
К тому времени идею опоры на Россию подхватили многие ассирийцы — например, талантливый поэт и публицист Фрейдун Атурая (Бит-Абрам). В апреле 1917 года он составил в Урмии «Манифест свободной Ассирии», где призывал к созданию национального государства в союзе с Россией. В качестве первого шага он организовал отправку в Москву на учёбу 250 молодых ассирийцев. Но всё обернулось иначе. После Февральской революции русская армия развалилась, началось беспорядочное бегство с фронта. Как только весной 1918-го открылись горные перевалы, войска покинули Урмию и отправились домой. Осмелевшие турки устремились в Закавказье, стремясь прибрать к рукам нефть Баку. Эта захватническая война продолжалась и после свержения младотурок и прихода к власти Кемаля Ататюрка. Заключив с ним соглашение, советская Россия отреклась от исторических союзников — турецких христиан. Посмевший заявить об этом Атурая был арестован в 1926 году и погиб на Лубянке.
Лишившись помощи, ассирийцы Урмии лихорадочно искали новых союзников. Свои услуги предложил курдский вождь Симко, и патриарх Беньямин Мар-Шимон 3 марта 1918 года отправился в его лагерь для переговоров. Пока курд вёл с гостем льстивую беседу, его люди заняли удобные позиции и в нужный момент открыли огонь. Патриарх и около сотни его сопровождающих были убиты на месте. Через неделю Ага Петрос разгромил лагерь Симко, но от этого было мало толку. По ассирийскому обычаю, место патриарха занял его племянник, хилый юноша, не имевший и тени авторитета покойного. Турецкие войска подступали всё ближе, а персы в апреле вырезали 3000 ассирийцев в городе Хой. На военном совете было решено оставить город и пробиваться навстречу английским войскам, которые наступали с юга. Прямой путь был перекрыт турками, и 70 тысяч беженцев пустились в путь на восток, к городу Хамадану. Этот новый «марш смерти» продолжался две недели и унёс 20 тысяч жизней. Люди гибли от голода и тифа, их убивали разбойники и персидские солдаты. Перебив колонну изгнанников, генерал Меджид эс-Солтане послал начальству телеграмму: «Отправил в ад ещё четыре тысячи неверных собак».
Ага Петрос не мог защитить своих соплеменников — он сдерживал турок, наседавших с запада. В его отсутствие мусульмане Урмии вооружились чем попало и устроили долгожданную резню. Ассирийцы пытались спастись в зданиях иностранных миссий, но уцелели только те, кто спрятался у американцев. Во дворе французской миссии были изрублены сотни женщин и детей, кровь там доходила до щиколоток. То же повторилось в здании представительства римской церкви. Всего в Урмии погибло 6000 человек. Возможно, они остались в городе, надеясь на скорый приход англичан. К тому времени британские войска заняли Ирак и полностью контролировали ситуацию на фронте. Их самолёты сбрасывали над Урмией листовки с призывом держаться. Но помощь так и не пришла. Больше того, оказалось, что и в Хамадане британцы не могут обеспечить безопасность изгнанников. Всё, что они предложили ассирийцам — вновь отправиться пешком за 500 километров в иракский лагерь беженцев Бакуба. Это стоило ещё 12 тысяч жизней.
В октябре 1918-го Турция капитулировала, и в Париже начались переговоры о мире. Ассирийцы послали туда петицию, в которой говорили о необходимости учесть законные права их народа — верного союзника держав Антанты. Предлагалось создать на стыке границ Турции, Ирана и Ирака ассирийскую автономию, но это предложение никто не поддержал. Многие дипломаты вообще удивились, что ассирийцы, знакомые им по учебникам древней истории, ещё существуют и предъявляют какие-то требования. Их проблема не была рассмотрена ни в Париже, ни на Севрской мирной конференции 1920 года. Так, народ атурая предали в третий и последний раз. В это никак не могли поверить эмигранты вроде Ага Петроса, который поселился во Франции. Они писали обращения в Лигу Наций, создавали комитеты, устраивали митинги. Мир это не интересовало — у него были свои проблемы.

ОСКОЛКИ РОДИНЫ
А народ жил, несмотря на все страдания. 50 тысяч беженцев, оказавшихся в Бакубе, страдали от влажной жары, непривычной для горцев. Каждый день 10—15 человек умирали от лихорадки. В 1920-м, узнав о мире с Турцией, многие отправились на родину, надеясь вернуть свои земли. Некоторые прихватили оружие, и скоро в Хаккари и Тур-Абдине загремели выстрелы. Курдов и турок, успевших занять ассирийские дома, убивали целыми семьями, исповедуя древний принцип «кровь за кровь». Но силы были неравны — за турок заступалось правительство Кемаля, а ассирийцев не защищал никто. Им разрешили остаться в стране на одном условии — признать себя мусульманами. На это пошли немногие, и к 1922 году большинство вернулось в Ирак. Формально эта страна стала независимой, но на деле всем распоряжались англичане, сформировавшие из ассирийцев элитный корпус «лива». Он охранял учреждения и нефтепромыслы, подавлял восстания, боролся с бандитами. За это «лива» и их семьям выделялись земли на севере страны, конфискованные у мятежных арабов и курдов. Всё это не прибавляло у местного населения любви к «прислужникам колонизаторов». Надо сказать, неприязнь была взаимной — когда однажды на базаре в Киркуке «лива» закидали камнями, те открыли огонь по толпе, убив полсотни людей.
Летом 1933 года по Ираку разнеслись слухи, что ассирийцы собираются поднять восстание и создать в Мосуле своё государство. Этого оказалось достаточно, чтобы иракские войска и жандармы устроили новую резню. В одной деревне Симеле было убито около 300 человек — правда, в этот раз женщин и детей пощадили. Расправы совершались и в других местах, всего погибло 3000 человек. Многие тысячи ассирийцев, ожидая худшего, бежали в Сирию, откуда большинство перебралось в Америку. Тем не менее «лива», которых англичане называли «лучшими солдатами империи после гуркхов», продолжали нести службу. В 1941-м они помогли британцам свергнуть прогерманское правительство аль-Гайлани, но позже корпус был распущен. С годами в Ираке набирала темпы политика арабизации, и сейчас больше половины из 150 тысяч местных ассирийцев не знает родного языка.
Во время войны Саддама Хусейна с курдами ассирийцы оказались между двух огней — обе стороны относились к ним с откровенной враждебностью. С падением диктаторского режима оживились надежды на создание ассирийской автономии на севере Ирака, но вряд ли им суждено сбыться. Об этом говорят недавние события — похищения и убийства ассирийцев, поджоги их храмов. Не чувствуют себя равноправными гражданами 70 тысяч ассирийцев в Иране и 50 тысяч в Сирии. В Турции, где до сих пор живут 20 тысяч ассирийцев, такого народа официально не существует — их называют «турко-семитами». Сошедшие с исторической арены младотурки всё-таки добились своего: 5 миллионов христиан, населявших страну испокон веков, исчезли, будто их и не было.
Сегодня в мире осталось около 600 тысяч ассирийцев, хотя статистика весьма ненадёжна. Сами атурая считают, что их четыре миллиона, но это явное преувеличение. В Европе их около 100 тысяч; крупные общины существуют в Германии, Австралии, Швеции. Во Франции в 1920-е годы обосновалось немало ассирийцев, включая Ага Петроса — бравый генерал в 1932 году был отравлен политическими врагами. В США почти 150 тысяч ассирийцев, которые объединены в союз, имеют свои школы, журналы, радиостанции. Здесь издаётся две трети мировой литературы на ассирийском языке, который использует старинную арамейскую письменность — прародительницу еврейской, арабской, армянской.
В России и странах СНГ ассирийцев примерно 30 тысяч. Лёгкой жизни им и тут не досталось — в 1950-е годы из Закавказья выселили в Сибирь и Казахстан, опасаясь шпионажа. Скитаясь по стране, атурая освоили свою уникальную нишу — сапожный промысел. Но этим не ограничились: среди них немало учёных, инженеров, врачей. Многим известно имя историка и философа Константина Матвеева (Бар-Маттая), который в 1990 году возглавил Ассирийскую академию в Москве. Двумя годами раньше он же участвовал в создании культурной организации «Хаядта» (Единство), главой которой стала знаменитая Джуна Давиташвили (Бит-Саркис). Позже она провозгласила себя «ассирийской царицей», что вряд ли привело её сородичей в восторг. Цариц у них не было со времён легендарной Семирамиды, а высшим авторитетом по-прежнему пользуются патриархи. Несторианский католикос сейчас живёт в Сан-Франциско, халдейский — в Багдаде, сирийский — в Бейруте. Точно так же разбросана по миру и их паства.
В эпоху глобализации у разделённого народа появился новый шанс. Давно забывшие традиции ассирийцы общаются по Интернету, учат язык, привыкают гордиться своими предками и историей. Возможности для этого есть — многие ассирийцы Запада имеют высшее образование, и даже на Востоке их средний образовательный уровень выше, чем у местного населения. Что это — шанс на будущее возрождение или опасность окончательного слияния с окружающей средой? На этот вопрос ответит будущее. А пока атурая вступили в четвёртое тысячелетие своей истории, чем может похвастаться далеко не каждый народ.

Примечание
1. Лалаян Е. Д. Айсоры Ванского вилайета//Записки Кавказского отдела РГО. Кн. 28. Вып. 4. Тифлис. 1914. С. 2.

© www.istrodina.com

Источник: http://www.istrodina.com/rodina_articul.php3?id=1976&n=11

Битлабавин мантейта, атурая!

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:22:48 GMT

Александр МАЩЕНКО

Битлабавин мантейта, атурая!

Кто из нас не помнит по школьным учебникам историю загадочной древней Ассирии? Простиралась она от Египта и берегов Средиземного моря на юге и западе до Закавказья на севере и Индии на востоке. Еще за восемнадцать веков до рождества Христова царь Хаммурапи издал законы - ценнейший образец древневосточного права. Навсегда остались в истории и ассирийские правители Асархаддон, Синахерибе. А царь Ашшурбанипал в VII веке до нашей эры собрал первую в мире библиотеку: свыше 30 тысяч глиняных табличек хранилось в Ниневии, тогдашней столице государства…

Казалось бы, что нам до событий, происходивших тысячи лет назад? В том-то и дело, что потомки ассирийцев до сих пор живут среди нас. Например, в Невинномысске. Здесь здравствуют ассирийка Далила Гермисовна Давыдова (Би-Девид) и ее сын Анатолий Фомич Давыдов. В судьбе семьи Давыдовых, как в капле воды, отразилась судьба многострадального ассирийского народа.

От геноцида - к репрессиям

После распада великой империи словно тяжкий рок навис над ассирийцами (самоназвание этого народа - атурая). Много раз они подвергались самому настоящему геноциду. Дело в том, что уже в первом веке среди ассирийцев распространилось христианство: небольшое княжество Осроена, возникшее на обломках царства, было первым христианским государством мира. Ассирийская христианская церковь достигла рассвета в VII веке: ее митрополии располагались от Сирии до Китая. Средневековые ассирийские просветители вели активную миссионерскую деятельность. Найденные в Тибете и даже Японии памятники христианства относятся к VI-VIII векам!

Ассирийцы-христиане, жившие на территории современных Турции, Ирака и Ирана, оказались во враждебном религиозном окружении. Во время завоевательных походов Тимура большая часть ассирийцев была уничтожена из-за отказа принять ислам. А с XVI века потомки атурая живут уже на территории Османской империи. В XIX веке они становятся разменной картой в международных конфликтах на Ближнем Востоке: европейские государства использовали тогда в своих интересах ассирийцев и других христиан, что вызывало недовольство турецких властей и погромы, жесточайшие репрессии. Только за первую четверть XX века от рук турецких и курдских экстремистов погибли 500 тысяч ассирийцев. Многие бежали в ближние и дальние страны, рассеявшись по всему свету.

Далила Давыдова (в девичестве Халабова) о геноциде ассирийцев знает по рассказам отца, Гермиса, которого вместе с его родными вывезли четырнадцатилетним мальчишкой в январе 1915 году из Урмии (область Ирана) российские казаки. Тогда они спасли многих ассирийцев от резни, которую развязали подстрекаемые турками курды. Сначала урмийцы попали в Армению, а потом разбрелись по разным уголкам Российской империи.

- Папа рассказывал, что когда двадцать семей ассирийцев прибыли в станицу Невинномысскую, здешние казаки приняли их как своих, - вспоминает Далила Гермисовна. - Измученных, голодных, завшивленных, ни на что уже не надеющихся людей обогрели, накормили, дали приют…

Кстати, "специализацией" ассирийцев в России стали мелкая торговля, а также ремонт или чистка обуви. Сапожником был и отец Далилы. Всего же до революции в России проживало около 50 тысяч ассирийцев.

Постепенно жизнь налаживалась. В 1924 году в Лабинске молодой Гермис женился на красавице Зерди. А через два года родилась Далила. Появился у нее и братик Алэксэн (Алексей). Жила молодая семья после Невинки в Армавире, Ставрополе. Жила спокойно и счастливо, пока и ее не захлестнул вал сталинских репрессий.

Отца Далилы, малограмотного сапожника, который и по-русски-то говорил еле-еле, обвинили в "участии в антисоветской националистической организации". Сначала держали в тюрьме, а в 1940-м выслали в Казахстан. Тогда же были репрессированы и сосланы в Сибирь и Казахстан тысячи ассирийцев.

В ссылке пробыли с 1940 по 1963 год. Жили в небольшом поселке Федоровка, что в Кустанайской области. Ссыльных было много: русские, армяне, чеченцы… Здесь родились трое младших братьев Далилы. Здесь же вышла она замуж в 1945 году за Фому Давыдова (Би-Девид). Вскоре у них родился сын Анатолий.

Нужно отметить, что с ассирийскими фамилиями и именами истории выходили самые разные. Их приближали к русским (так Би-Девид превратились в Давыдовых) и в официальных документах перевирали безбожно. Так, у братьев Далилы Гермисовны отчества… разные. Как услышит паспортист, так и записывает.

В Невинке

Хотя со временем и наладилась жизнь в Казахстане, сердце тянуло на Северный Кавказ. Сюда и переехали Халабовы-Давыдовы после реабилитации, поселились в Невинке, когда-то гостеприимно принявшей голых и босых ассирийцев, чудом уцелевших от геноцида.

В Невинномысске Далила Гермисовна работала фотографом. В городском быткомбинате была на хорошем счету. Сейчас нет в живых ее мамы, отца, мужа. Главная опора - сын Анатолий. Он тоже не забывает о том, к какому народу принадлежит. Собирает журналы, издаваемые землячествами, ездит на народные праздники в другие регионы России - туда, где ассирийцы проживают целыми селами.

А Далила Гермисовна, несмотря на преклонные лета, без дела сидеть не может. Часто выходит с фотоаппаратом в городской парк, который сама и помогала создавать в 60-е годы.

- Сейчас практически все приходят отдыхать со своими фотоаппаратами, клиентов почти нет, - говорит моя собеседница. - Но главное - я с людьми пообщаюсь и веселей, легче становится на душе.

Заходит в гости к Далиле Гермисовне ее подруга Людмила Адамова. Она тоже ассирийка. В Невинномысск приехала несколько лет назад с мужем, сыном, невесткой и двумя внуками из Тбилиси. Некогда гостеприимный и щедрый город пришлось покинуть после того, как к власти пришел Шеварднадзе. При нем ассирийцы и люди других, "негрузинских", национальностей вдруг пришлись не ко двору.

Мат Марьям

Не будет преувеличением сказать, что все ассирийцы живут мечтой о своей родине. Но вряд ли мечта осуществима. Посудите сами. Всего представителей атурая сегодня осталось около 350 тысяч человек. В Ираке живут 120 тысяч, в Иране - 100 тысяч и в Турции - 70 тысяч. А остальные рассеяны по всему свету. Можно встретить атурая в США, Австралии, Сирии, Германии, Швеции, России (по переписи 1989 года в Российской Федерации проживало 10,6 тысячи ассирийцев). Многие уже пустили корни на новой родине и вряд ли поедут в неизвестность.

Тенденция последних лет - объединяться в плане духовном, информационном, религиозном. Не исключение Россия и страны СНГ. Здесь действуют центры ассирийской культуры, расположенные в крупных городах. В Москве издается журнал "Мелта" ("Слово"), "Ассирийская газета", по субботам выходит радиопрограмма "Голос ассирийца". В сентябре 1998 года в Москве же был освящен первый за последние 80 лет ассирийский храм - церковь Мат Марьям. Строятся ассирийские церкви в Краснодаре, Киеве. Изучают ассирийцы и родной язык (это актуально для молодежи - многие язык отцов и дедов не знают или знают очень плохо). Но 50 процентов атурая родным считают ассирийский язык. Вообще сегодня среди ассирийцев много интеллигенции - писателей, художников, актеров. Да и всем известная целительница Джуна Давиташвили тоже ассирийка.

Душа народа - кухня

Верно говорят, что почувствовать душу народа можно не только через его язык, культуру, но и через кухню. Далила Гермисовна умеет готовить немало блюд ассирийской кухни. Самое поразительное, что рецепты за тысячелетия практически не изменились. И нет в них никаких экзотических ингредиентов, только названия звучат непривычно: ширва д-сураи, бушаля, гирду, гердайа, сохатан, джажик, тава…

Читатели нашей газеты тоже запросто могут приготовить что-нибудь из древнейших ассирийских блюд. Например, джажик - закуску из творога. Разогретое топленое масло (150 граммов), мелко нарезанные зеленый лук и укроп (по 150 граммов) тщательно перемешивают с одним килограммом творога и солят. Стоит попробовать и таву. Яйца вливают в разогретое на сковороде топленое или сливочное масло, через пару минут кладут сверху… мед. Расплавившись, он образует красивую золотую пленку на яичнице. А чтобы сделать сохатан, 2 килограмма кефира сбивают до однородной массы, добавляют поллитра кипяченой остуженной воды, соль по вкусу, вновь сбивают. Добавляют в приготовленную жидкость зелень (100 граммов петрушки и 500 - укропа), по 100 граммов лука-порея и зеленого лука, три огурца, полкило редиса (все это нужно мелко нарезать), перемешивают и подают в холодном виде.

Вместо послесловия

Сегодня ассирийский народ пытается сохранить свою самобытность. В пеструю палитру российского населения ассирийцы вносят свои, отличные от других краски. Хочется пожелать всем ассирийцам на их же языке только одно: "Битлабавин мантейта!" - "Желаем успеха!".

Источник: "Ставропольская правда", 18 октября 2002 г.

Источник: http://www.stapravda.ru/projects/history/time/21.shtml

Инородцы... (Часть 1)

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:19:15 GMT

Леонид Шлимонов

Инородцы... (Часть 1)

В дореволюционной России этим словом обозначали подданных Российской империи нерусского происхождения. В обиходе оно звучало как нечто недостойное. Вроде как свой, российский, и в то же время чужой, не русский. И отношение к нему было как к чужому. Хотя и к инородцам оно было разным: к "своим", коренным народам России, - одно, к другим, "пришлым", то есть тем, чья исконная земля за пределами России, - другое.

После революции с появлением множества национально-государственных образований это слово как-то выпало из употребления, но проблема осталась, несмотря на все большевистские усилия (первоначальные, правда) по достижению равноправия наций.

Каково же на самом деле быть инородцем, знают только сами инородцы.

В любой стране, я думаю, инородец ощущает ту атмосферу, которая постоянно ему напоминает (пусть даже маленькими штрихами), что живет он не у себя на родине. Даже при наличии большой своей диаспоры.

На этих страницах я попытаюсь молвить слово о народе, чье "инородство" не вписывается даже в эти общепринятые рамки. Не знаю, может быть, в мире есть и другие народы, на долю которых выпадало столько бед и несчастий. Но знаю наверняка, что сегодня в любом обществе и в любой стране наш народ является изгоем. Я говорю об ассирийцах, очень древнем народе, чья история насчитывает, пожалуй, более четырех тысяч лет.

- Боже мой! - в отчаянии восклицала моя матушка. - Цыгане - эти пройдохи, жулики, конокрады - имеют свое имя. Их знают не только по уличным гадалкам. У них свой театр, ансамбль, они изучают свой язык. А мы?.. Забытые Богом и людьми. Боже! За что такое наказание?

И в самом деле, за что? Не десница ли судьбы карает нас?..

В Библии я нашел место, где Божьими устами сказано об ассирийцах: "Я произведу суд над народом, у которого они (то есть евреи. - Л. Ш.) будут в порабощении". У ассирийцев в порабощении они были. В том числе и пророк Наум, кому "посчастливилось" видеть падение столицы Ассирии Ниневии. В своем пророчестве он не скрывал злорадства: "А о тебе, Ассур, Господь определил: не будет более семени с именем твоим... потому что ты будешь в презрении".

Ну что ж, с презрением, возможно, пророки не ошиблись. Что же касается семени, то, наверное, они, как сказали бы сегодня, превысили свои полномочия.

Да, ассирийцы, несмотря на двадцать шесть веков забвения и презрения, живут и продолжают жить, не имея ни родины, ни "имени", ни территории, на которую они могли бы претендовать просто как аборигены. Правда, в разговорах между собой они нет-нет да и называют современный Ирак родиной своих предков. Хотя и понимают, что возврата им этой земли, как то произошло с евреями в 1948 году, не будет. И в первую очередь потому, что эта акция не только евреям, но и всему международному сообществу по сей день не дает покоя.

Хотел было написать в предыдущем абзаце "живут и размножаются", да убоялся второго слова. Потому что сегодня ассирийцы больше растворяются в иноплеменной среде. Как говаривали прибалты при распаде СССР: "Мы боимся уйти в песок". Хотя говаривали лукаво, ибо их никто не лишал государственности. А ассирийцы в песок, к сожалению, уходят. Уходят, потому что рассеяны по всему миру и в каждой стране ассимилируются с местным населением. Увы, такова природа бытия. Приходится удивляться лишь, как до сих пор наши предки сумели сохранить не только свои обычаи, традиции, свой язык и облик, но и просто себя как физический тип, как народность. По некоторым данным, в мире и по сию пору насчитывается более двух миллионов ассирийцев. По данным Ассирийского конгресса СССР, в 1991 году их в Союзе насчитывалось чуть более 50 тысяч.¹

Так каково же нам, всеземным инородцам?..

* * *

Рано утром, где-то около четырех часов, меня, восьмилетнего мальчишку, разбудили мрачным голосом и велели поскорее одеться. В комнате горел свет. За столом сидела мать с каким-то незнакомым военным человеком и отвечала на его вопросы. Все остальные сновали по дому и в спешке связывали какие-то узлы. У меня сон мгновенно улетучился. "Наверное, друзья дяди Вани вернулись с учений, - подумал я, - и сейчас начнется застолье" (дядя Ваня - муж моей старшей сестры Нины, офицер Советской армии). Застолья у нас были редким явлением, но я тайно жаждал их, так как после них всегда можно было чем-то вкусным полакомиться.

Наскоро одевшись, я побежал в уборную. Находилась она у нас во дворе,

в самом дальнем его конце. Выйти во двор можно было либо через дверь, как обычно выходили все взрослые, либо через окно, что часто делали мы, пацаны. Распахивая раму, мы переваливались через подоконник и оказывались уже на бетонном балконе, откуда лестница вела прямо во двор. Однако в этот раз запрыгнуть мне не удалось: снаружи у окна стоял часовой, остановивший меня жестом руки:

- Ты куда, мальчик?

- В туалет, - недоуменно ответил я.

- А где он у вас?

- Там, - показал я рукой в сторону уборной.

- Ну ладно, иди, - неожиданно смягчился часовой, и я побежал.

Но обратно я пошел не домой, а выбежал на улицу, чтобы полюбопытствовать, отчего раздается сплошной гул моторов. Очутившись на улице, я обомлел: по проезжей части одна за другой вереницей шли машины. Грузовые машины - полуторки, ЗИСы, "студебеккеры". Вся улица была заполнена ими, а они все шли и шли, размеренно, без суеты, словно на параде.

Одна полуторка остановилась и у нашей калитки.

Я в радостном возбуждении побежал домой сообщить, как много машин я видел на улице. Но мою радость почему-то никто не разделил. Старший брат сунул мне в руки узелок, старый деревянный чемоданчик и велел идти за ним. Мы в сопровождении часового вынесли это на улицу и погрузили в машину.

- Куда мы уезжаем?

- Не знаю, - буркнул брат и поспешил обратно домой. - Торопись, нам дали полчаса на сборы.

Это много позже я понял, что же с нами произошло в тот несчастный для нас и многих тысяч ассирийцев день 14 июня 1949 года. Мы жили тогда в небольшом городке Ханларе, в восьми километрах от азербайджанского города Кировабада, ныне Гянджи. В то прекрасное солнечное утро в нескончаемой веренице машин нас повезли в Кировабад, и с тех пор я не видел больше своего маленького родного городка.²

* * *

По тем временам наша семья была средней: пять сестер и два брата. Мой отец работал в колхозе, мать управлялась с детьми и хозяйством в доме. Отец изредка брал меня с собой на работу, и я видел его с большим металлическим ранцем на спине и длинной трубкой, соединенной с ранцем резиновым шлангом. Из этой трубки он опрыскивал виноградники раствором медного купороса. Из нее же он в другое время опылял те же виноградники какой-то пыльцой с неприятным запахом. Если я в эти дни бывал с ним рядом, то он обычно отгонял меня подальше, а сам надевал защитные очки и респиратор.

Часто отец приносил домой сено для нашей коровы Чало, которую мать очень любила за вкусное и обильное молоко. Она называла ее нашей кормилицей. А сено отец действительно приносил, а не привозил. Он взваливал его себе на спину, точнее, на голову. Когда он шел по дороге, видны были только его ноги. Издалека он казался огромной, самостоятельно передвигавшейся копной сена.

Таким же образом он приносил домой хворост. Много хвороста. Сухого и колючего. Им мать растапливала большую печь-плиту на кухне, откуда шло тепло и в комнату, одну-единственную, в которой жила вся наша семья. Плита эта кормила нас и обогревала в холодные времена. Хвороста отец приносил много, но ни разу я не помню, чтобы он приносил дрова. И в памяти у меня не отложилось, чтобы я у кого-то видел поленницу. Видел, как лепешки пекли в тандыре, бывало, жгли костры на природе или тонкий лаваш выпекали на большой металлической полусфере - и везде применяли хворост. Он был самым доступным топливом Закавказья. Хотя применяли иногда и кизяк, но это уже чаще всего для копчений, так как от него было больше дыма, чем огня.

Жили мы в немецком доме, добротном, каменном, вместительном. Ханлар был немецкой колонией, и назывался он прежде, если не ошибаюсь, Хелендорфом. В 1941 году немцев сослали в Сибирь и Казахстан, а дом их поделили для нескольких семей. Одну комнату - спальню - вместе с кухней выделили нам, в еще меньшей комнате жила наша бабушка со своим младшим сыном, моим дядей, которого все звали странным именем Бабося. А гостиная была забронирована за городской прокуратурой, и там жили прокурорские помощники, часто сменявшие друг друга. Вот в таком "коммунальном" доме мы и обитали в те времена.

Эти отрывочные воспоминания из моего раннего детства полны теплоты и света. Много солнечного света. Я не помню ни одного радостного дня, где бы лил дождь или падал снег. Хотя, конечно, эти явления природы случались и

в нашем городке.

Хорошо врезался в мою память лишь один пасмурный день. Я бы даже сказал - туманный. Было это 19 января 1949 года. Ранним утром отец повез меня крестить в одну из православных церквей Кировабада. Такое позднее для меня крещение родители объясняли тем, что в нашем городе церкви не было. Единственную церковь еще в тридцатые годы отдали под спортзал русской школы, а в Кировабад, да еще во время войны, добираться было не просто. Сыграло свою роль, очевидно, и то, что моя мать, в общем-то верующая,

к попам относилась, мягко скажем, недружелюбно. Потому она и в тот раз не поехала с нами в Кировабад.

Когда мы приехали, на площади перед церковью гудел праздник. Площадь, полная народу, глазела на священнослужителей, которые, держа множество хоругвей с изображением Христа, ходили по кругу и пели церковные песни. Из толпы подпевали им и истово крестились. Позже, когда открыли двери храма, все, кто был на площади, кинулись на паперть. А там творилось что-то невообразимое: давка, толкотня, тихая ругань. Люди усердно работали локтями, чтобы попасть в церковь, которая, конечно, не могла вместить всех. Меня с отцом эта волна и вынесла на самую середину церковного зала. Народу было так много, что я вначале ничего, кроме свода и впереди стоящей спины, не видел. Однако я был в полном очаровании от пения церковного хора и изящества свода над головой, который с удовольствием разглядывал. Мне казалось тогда, что это и есть уже крещение, и было несколько обидно, что вот так "чохом" крестят такие большие массы людей. Но когда праздник закончился и прихожане разошлись, отец мне сказал, что только сейчас начнут крестить тех, кто остался.

Во время крещения мне показалось, что церковные служители выполняли свою работу как-то равнодушно, без страсти, без трепета. Для них это было что-то вроде заурядной, будничной работы. У меня же все внутри светилось, и я досадовал, почему у священников нет на лице этой радости. Я благоговейно исполнял все предписания, предусмотренные обрядом крещения. Лишь в одном месте, и, наверное, самом важном (у большой купели), я, похоже, заупрямился. Когда поп притронулся к голове и слегка пригнул ее, мне подумалось, что он сейчас возьмет другой рукой меня за штаны и головой вниз окунет

в воду, как младенца. И я уперся в борт купели. Но не тут-то было. Батюшка-креститель, нисколько не смущаясь, сильнее пригнул меня и трижды окропил голову водой.

Такой вот процедурой и завершилось мое крещение. Возвращался я домой

с некоторым чувством досады. Видимо, ожидал я чего-то большего. Но зрелище было столь необыкновенным и впечатляющим, что в памяти моей отпечаталось на всю жизнь. Оттого и запомнился этот хмурый зимний день Закавказья, день Богоявления, как усвоил я позже.

* * *

На кировабадской железнодорожной станции, в самом дальнем ее тупике, нас погрузили в товарные вагоны. Это были маленькие двухосные вагончики, или "теплушки", как тогда их называли. В вагоне только с одной стороны отворялась дверь. С другой стороны как дверь, так и окна были наглухо заколочены. У заколоченной двери стояла параша, и прямо над нею висел обыкновенный алюминиевый умывальник.

Вид этой неприкрытой параши расставлял все точки над "i": для нас это означало, что мы отныне вне закона и никто над нами не шутит. Выставить неприкрытую парашу на всеобщее обозрение было неким символом унижения загнанных сюда людей: стариков, женщин, детей. Всеобщее возмущение выразил вслух дядя Надыр, старший брат моей мамы, семья которого тоже оказалась в одном вагоне с нами:

- Экое безобразие! Нас, гляди, уже и за людей не принимают.

В первый же день эту парашу огородили, сделали нечто наподобие ширмы из тонкого покрывала, но ощущение униженности сохранилось на всем пути следования.

По обе стороны от двери - сплошные двухъярусные нары, куда сгружали и скарб, и людей. В каждый вагон набивалось по сорок-пятьдесят человек, из коих по заведенному НКВД порядку выбирали старосту - единственного, кому дозволялось иметь сношения с конвоем.

В нашем вагоне старостой был избран дядя Надыр. Иногда он брал меня

с собой на так называемый пищеблок - в большой вагон, в котором работала армейская кухня. Там выстраивалась длинная очередь, поскольку вагонов было не счесть. Сколько людей загнали в эти вагоны, нам, конечно, было неизвестно. Несомненным было то, что их было много, вероятно, больше тысячи человек. Но очередь продвигалась быстро, сказывался большой опыт работы НКВД в этой области.

Людей держали в изнуряющей жаре и духоте трое суток. Многие негодовали, что на сборы дали полчаса, а здесь держат безвылазно уж который день.

И действительно, никого никуда не выпускали и к составу никого с "воли" не подпускали. На крики же, вопли и просьбы "арестованных" часовые не реагировали.

Умывались мы только по утрам и без мыла. Не слишком приятно умываться над парашей. А уж зубы чистить и вовсе позабыли. Мать, очевидно, догадываясь о переживаемых мною чувствах, шепнула мне как-то на ухо:

- Чтобы реже туда заходить, меньше кушай. И воды старайся меньше потреблять.

Я последовал ее совету и, надо сказать, не пожалел - то был хороший урок дорожной гигиены. Между прочим, забегая вперед, скажу, что за все время следования в таких неблагоприятных условиях не вспыхнула ни одна эпидемия. Да что эпидемия! Люди просто не болели ничем. Это уже потом, изучая документы, я узнал, что из нашего эшелона "в пути было снято трое больных (рак, аборт и дистрофик-ребенок), умерших не было".³

* * *

Только на четвертые сутки, ночью, наш состав сдвинулся с места и мы отправились в далекое путешествие. Событие это разбудило весь вагон, и в разных его углах до утра тихо беседовали. В эту ночь никто не спал. Людей охватило волнение, их заботили раздумья о неизвестном будущем.

Из разговоров, что велись в вагоне, я понял, что сослали только нас, ассирийцев, которых сочли "врагами народа" и выслали как социально опасных элементов. Какую опасность мы представляли для другой части населения того же города Ханлара, никто объяснить не мог. И потом, рассуждали взрослые, если мы враги народа, почему не было суда над нами? Удивляла и выборочность "социально опасных элементов". Дядя посмеивался над моим отцом:

- Скажи, колхозник, для кого ты опасен? Какой заговор ты готовил против советской власти?

Каким образом делили ассирийцев на "хороших" и "плохих"? Почему такая спешка была в выдворении? В каких инстанциях принималось решение о ссылке? Все хором вдруг стали вспоминать, как за месяц до нашей высылки город заполонили азербайджанцы, которых переселили из пограничной с Ираном зоны. Вот они, очевидно, представляли опасность, их надо было высылать, но в Баку, наверное, переиграли, и нас теперь высылают вместо них. Надо написать в Москву, что Багиров (первое лицо в республике) злодействует и выгораживает настоящих врагов народа. Но они азербайджанцы, а мы кто? Ассирийцы, за нас и постоять некому. Теперь их поселят в наших домах, и все нами нажитое пропадет, никто ничего нам не вернет.

Такие рассуждения жгли сердца, вызывали обиду, и люди плакали от бессилия. Но мысль написать в Москву засела крепко, и некоторые писали тут же, в поезде, не дожидаясь приезда к месту назначения. Кстати, какое место нам суждено было обживать, тоже не было известно.

Долго думали и над тем, как отправлять письма. В нашем распоряжении никакой почты не было. Часовые тоже не уполномочены принимать "кляузы". А если и примут, то, конечно, не доставят, а передадут начальству. А что такое прослыть правдолюбцем, в нашем обществе объяснять не надо. И все-таки нашли способ доставки известий на волю.

В вагонах с "лицевой стороны", то есть там, где дверь отворялась, маленькие оконца не были заколочены. И стекол не было. Только решетки. Так вот, письма выбрасывали через эти решетки. Но выбрасывали не на стоянках, где часовые могли их заметить и подобрать, а во время движения поезда на полустанках или в населенных пунктах: тут и скорость поезда мала, и есть надежда, что кто-то из случайных людей подберет это письмо и отправит по назначению. Правда, никто так и не узнал, было ли хоть одно письмо, отправленное таким образом, доставлено адресату. Но отчаявшиеся "враги народа" верили и писали.

Были еще факты, не укладывающиеся в нормальную логику.

Нашу семью, например, сослали не всю. То есть не все в семье оказались врагами народа. Две старшие сестры остались. Они были к тому моменту уже замужем: одна за тюремным надзирателем, и они годом раньше уехали жить в Астрахань, другая - Нина - за армейским офицером, и жили они в небольшом флигеле в нашем дворе. 14 июня зятя дома не было. Он был отправлен на учебу в Батуми на полгода. Нина дважды посылала ему телеграммы с просьбой вернуться, поскольку всю семью сослали, но он этих телеграмм не получал. Тогда она по подсказке "знающих людей" дала телеграмму, что дочь при смерти, и спустя два дня муж приехал. Отсюда они сделали вывод, что телеграф был под наблюдением и никакая информация о ссылке за пределы города не выходила.

Под контролем были и дома сосланных: их жилье опечатывалось и никого из родственников к имуществу не подпускали. Впоследствии эти дома были заселены незнакомыми людьми, очевидно, теми, кого переселили из Карабаха. Новая хозяйка сообщила сестре, что, когда они вселялись, квартира была пуста, в ней не было ничего. Так это было или нет, нам уже не суждено узнать.

У дяди случай был еще более нелепым. В день ссылки его жена Юхавар была на курорте в Пятигорске. Каким образом она узнала об этой беде, постигшей семью, не знаю. Наверное, их соседи тоже дали "хитрую" телеграмму. Но она успела приехать, когда мы еще томились в духоте на кировабадской станции. Она бегала вдоль вагона и просила часового пустить ее к семье. Но часовой отгонял ее, нашептывая ей на ухо, что лучше ей свободной поехать туда, куда сошлют ее семью. Она не понимала, что значит "свободной" или "несвободной", ей важно было быть вместе со своими детьми и мужем.

Вызвали начальника. Он ее выслушал, вписал в списки, и через минуту ее втолкали в вагон. Дело было сделано, и путь назад для нее был так же закрыт, как и для всех ее родных.

* * *

Долог был этот наш путь в неизвестное, долог и тягостен. Ни на одной станции двери не открывались. Их лязг и скрежет раздавался лишь тогда, когда такая необходимость возникала у начальства или по так называемому хозяйственному расписанию: для доставки пищи, воды и т. д. Ходили мы на пищеблок сами, без сопровождения нас часовыми, но в общем оцеплении. Впервые отворились двери на стоянке для прогулок, когда мы перевалили Урал. "Гуляли" мы только у вагонов. Вокруг стояло оцепление для предотвращения побегов и контактов с "внешним миром".

Как с нами обращались? Часовые лишь окрикивали нас, когда мы что-то нарушали, а разговаривать не разговаривали. Им это, по всей вероятности, было запрещено. Помню только одного щуплого, невысокого капитана в очках, с которым наш староста вел переговоры. На нас он не кричал, грубо не разговаривал, наши возмущения гасил безукоризненно нейтрализующей фразой: "Я доложу начальству". Кому и что он докладывал, никто не знал, но ответов, по-моему, мы никаких не получали, за исключением одного: "Вы сосланы правильно и навечно. Ошибок тут никаких нет". На вопрос: "Куда нас отправляют?" - отвечал: "Не знаю".

Неведение наше несколько рассеивалось, когда нам удавалось прочесть названия крупных станций, мимо которых мы проезжали. По этим названиям, по мнению взрослых, выходило, что везут нас на Дальний Восток. По этому случаю мы, ребятишки, вспомнили песню и, время от времени вдыхая у оконной решетки свежий ветерок, распевали ее:

Синее море, красный пароход,

Сяду, поеду на Дальний Восток.

На Дальнем Востоке пушки гремят,

Белые солдаты убитые лежат.

Мама стала плакать, слезы проливать,

А папа уехал на фронт воевать.

Брошу я подушку, брошу я кровать,

Сяду на лягушку, поеду воевать.

В дороге мы потеряли ход времени. Ощущение было такое, что едем месяц, а то и два. Но это, как позже выяснилось, нам только казалось. Примерно через две недели пути в Новосибирске, где поезд загнали в самый дальний тупик железнодорожной станции, нас вдруг высадили из вагонов, построили и под конвоем повели в баню. Там отделили мужчин от женщин и завели в предбанник. Это было большое помещение с множеством массивных скамеек. Вдоль одной стены предбанника тянулся длинный прилавок, за которым стояло несколько женщин. По приказу конвоира все, раздевшись, сдавали свою одежду этим женщинам. Те принимали ее, не разворачивая, запихивали в пронумерованные наволочки и называли номер. Каждый должен был запомнить свой номер, чтобы после бани получить одежду. На помывку давали мочалку и небольшой вонючий обмылок. После бани мы с отцом и братом обтирались одним вафельным полотенцем, выданным на троих. А одежду, которую приняли у нас, не постирали, а просто прокалили сухим паром. Так ответил мне отец на вопрос, почему одежда такая горячая.

Это была первая в моей жизни общественная баня.

А дальше - все тот же размеренный стук колес, все те же соломенные матрасы, пахнущие плесенью и мышами, все та же вонь отхожего места, от которой мы спасались лишь у решетки окна. Там был и свежий глоток воздуха, и великолепное кино: где еще такие пейзажи мы могли увидеть в те времена? Место у окна было вожделенным, но сидели там лишь старухи и малые дети,

а мы, как, впрочем, и все остальные - по "расписанию".

Однажды на какой-то станции мы заметили такой же товарный состав, как у нас. Но шел он в противоположную сторону, и, что нам показалось странным, двери вагонов были распахнуты. В проемах стояли черноволосые мужчины и, облокотившись на перекладину, пели песню. Во многих вагонах пели эту песню, и я запомнил одну часто повторявшуюся фразу: "Ингер Микоян". Взрослые, услышав эту песню, оттолкнули нас от окон и смотрели, не шелохнувшись, пока поезд не скрылся и не умолкла эта песня.

- Вот так, - выдохнул дядя Надыр, - значит, армян возвращают. Их освободили.

- Вот видите! - крикнул кто-то из дальнего угла. - Значит, они донесли правду и в Москве разобрались. Скоро и с нами разберутся. Не может же быть такого, чтобы в Советском Союзе без суда арестовывали.

- Жди-жди, - иронично ответила моя мать. - Только у нас в Москве своего "ингера" нет.

В вагоне все знали, что ингер по-армянски означает товарищ, и никто лишних вопросов не задавал.

- Этих армян из Нагорного Карабаха сослали, как тех азербайджанцев, что месяца два назад в Ханлар пригнали, - не унимался тот же голос. - Ведь это тот же Багиров натворил. Неужели там не разберутся, что и с нами так поступили?

- Эх, дорогой, - вздохнул дядюшка, - у них кроме Карабаха есть еще республика. Армения называется. Слышал про такую?

- При чем тут Армения?

- При том, что это их родина, и она в составе Советского Союза. А твоя родина где?

Мгновенно спор прекратился, и в вагоне долго стояла гнетущая тишина.
***

Продолжение Инородцы... (Часть 2)
Продолжение Инородцы... (Часть 3)
Продолжение Инородцы... (Часть 4)

Источник: http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/6/sh6.html

Инородцы... (Часть 2)

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:16:56 GMT

Леонид Шлимонов
Инородцы... (Часть 2)

О том, что когда-то Ассирия слыла великой державой, у нас сегодня знают немногие. Во всяком случае, по моим наблюдениям, школьный курс истории такого следа в памяти не оставляет. Лишь те, кто профессионально изучает древний мир, владеют некоторыми сведениями об этом государстве. И поскольку у большинства эта тема не вызывает особого интереса, то спустя не так уж много лет ее почти забывают. Между тем история ассирийского государства охватывает почти два тысячелетия. Русский историк М. В. Никольский в конце ХIХ века писал: "Очагом ассиро-вавилонской культуры являются древне-месопотамские царства, основанные в эпоху за пять и более тысяч лет до Рождества Христова в южных пределах Месопотамии, около Персидского залива. За две тысячи лет до Р. Х. возникает на Евфрате вавилонское царство со своим всемирно-историческим центром - Вавилоном; затем еще севернее, на Тигре, выступает одноплеменная с Вавилоном Ассирия, сперва в качестве провинции Вавилона, а затем в качестве соперника и наконец - мировой монархии, покорившей себе и Вавилон, и все окрестные страны".
Из великих держав Ассирия, пожалуй, единственная, которая исчезла.

И, по всей видимости, навсегда. Что же касается народа, потерявшего свою родину, то эта трагедия переживается им до сих пор. Из поколения в поколение передаются изустно все наиболее значимые события прошлой жизни своего народа, походы ассирийской армии и интриги царского двора, воплотившиеся потом в легенды, притчи и другие интересные сказания.

Мой отец был великолепным знатоком старинных притчей, сказок, легенд, в том числе и древнейшей легенды о Гильгамеше, этого эпоса народов Месопотамии. И не только знал, а чудесным образом преподносил. Люди его слушали затаив дыхание. Как рассказывала мать, в тридцатые годы отец записался в школу ликбеза и вечерами ходил на занятия. А однажды она услышала от соседки, как отец очаровал их семью сказками, которые он сказывал у них прошлым вечером. Мать устроила скандал:

- Это так ты в школу ходишь?

Отцу была закрыта дорога в школу. Он и потом очень жалел об этом, но не потому, что в анкете у него значилось "безграмотный". Страсть к познаниям, по всей видимости, в его натуре была. Много позже, в Сибири, я, бывало, заставал его за чтением заметок в обрывках газет, которые он постоянно носил с собой. Читал он долго, по складам, и такое чтение, конечно, его быстро утомляло. Впрочем, будучи неграмотным, отец знал шесть языков, так же, как и мать, которая кроме языков закавказских народов владела еще и немецким.

Ах, как я потом жалел, что не записывал по свежим впечатлениям изумительные рассказы отца!

Правда, и в детстве отец пережил неудачную попытку посещения школы, но об этом он вспоминал без сожаления, с некоторой долей юмора, хотя на самом деле ему тогда было не до смеха.

Отправляя сына в школу, родители его лелеяли мечту иметь в своем доме хоть одного мало-мальски грамотного человека, даже не представляя себе, какую пользу будет иметь семья от обученности своего сына. Но... к школе готовились всерьез: мальчику купили новую рубаху и штаны, пошили холщовую сумку, отец нарезал и отшлифовал аж две деревянные дощечки для письма (тетрадей у них не было), завернули в тряпицу несколько угольков. Утром мать его искупала как следует и, перекрестив, напутствовала:

- С Богом, сынок!

Когда отец вошел в класс, там уже шли занятия. Дети сидели на полу и, скрестив ноги, держали на них дощечки, на которых выводили какие-то палочки. Учитель с линейкой в руках стоял у доски и объяснял детям, как писать буквы. Ожидая указаний, отец в нерешительности продолжал стоять у двери. Учитель подошел к нему и строго произнес:

- Покажи руки!

Отец с радостью протянул ладони, желая похвастать, как чисто ему помыли руки. Но учитель неожиданно больно ударил линейкой по его рукам. Отец взвыл от боли и, обругав учителя матом, побежал домой. С того дня никакие уговоры и даже угрозы не помогли вернуть его в школу. Случай этот произошел, когда жили они еще в Турции и отцу было лет 9-10.

Школа была ассирийской, а учителем - местный священник.

* * *

В один пасмурный день двери вагона, как всегда с грохотом, распахнулись и к вагону вплотную подогнали кузов полуторки, в котором сидели два вооруженных конвоира. Раздалась команда: "Выгружайся!"

Что тут произошло! Люди разом вскочили, засуетились, начали поспешно и с радостью укладывать свои пожитки. Боже, вздыхали бабки, крестясь, наконец-то. Куда же нас теперь? Но этот тревожный вопрос в то время уже никого не волновал. Долгая дорога так утомила, что рады были куда угодно, лишь бы выбраться из этого опостылевшего вагона. Все почему-то захотели в первую машину попасть.

Дядя Надыр успокаивал:

- Не устраивайте базар. Вывезут всех. Куда вы торопитесь? Курорт нам здесь не приготовили.

Да, курорта не было. Был город, и, судя по всему, большой. Но везли нас, конечно, не по центральным улицам, а какими-то захолустьями. Улицы в рытвинах, полных грязи, были безлюдны. Да и домов не было видно. Сплошные деревянные заборы, высокие, непроницаемые.

Машины шли одна за другой, почти как в Ханларе. Только там было солнечное утро, а здесь хмурые сумерки, что придавало еще большую угрюмость всей этой процессии. Не снижая скорости, машины въезжали под каменную арку в просторный асфальтированный двор. Как впоследствии мы узнали, это была пересыльная тюрьма города Томска. (Справка: в городскую тюрьму Томска было выгружено 4663 человека из 4-х эшелонов, прибывших в город

в течение 27, 29 и 30 июня 1949 г. Наш состав № 97101, сформированный

14 июня 1949 г. в Кировабаде, был последним. Он доставил в Томск 1705 человек, в том числе 200 детей до 3-х лет. Имел место один случай смерти: умерла 82-летняя женщина, "страдающая декомпенсированным пороком сердца и артериосклерозом")⁴ .

- Ну, как вам курорт? - подтрунивал дядюшка. - Какой изволите получить номер: четырехместный или люкс?

Однако для нас ни люкса, ни какого-либо другого номера не хватило. Мы расположились прямо во дворе, на асфальте. Дали нам только брезент для укрытия вещей от дождя. И очень кстати, потому что в первую же ночь пошел дождь. И мы лезли под этот брезент, а он, как Тришкин кафтан, не способен был укрыть нас всех, так что, провозившись всю ночь с перетягиванием брезента, утром мы выбирались из-под него мокрые и невыспавшиеся.

Много семей бедствовало в таком же положении. Почти весь тюремный двор был загроможден однообразными горами барахла, и на них сидели люди. Беготни и игр детишек, как обычно бывает в большой массе людей, в тюремном дворе не наблюдалось. Ощущалась какая-то придавленность настроения, царившая среди взрослых. И это, конечно, отражалось на детях. Тем более что перед глазами тянулся длинный кирпичный забор с вышками для часовых и колючей проволокой.

Завтракали в тюремной столовой. В несколько смен. Питание ничем не отличалось от того, что давали в дороге. Только сильно пахло хлоркой, отчего кушать совсем не хотелось.

После завтрака мы с братом "изучали" достопримечательности тюрьмы. Вошли внутрь длинного барака, куда свезли тех, кому "повезло" первыми загрузиться в машины, или прибывших сюда другими эшелонами раньше нас, и удостоверились, что нам не худшая досталась доля. В огромном мрачном помещении вдоль глухих стен стояло два ряда трехъярусных коек, а посередине узкий и длинный проход. Пространство между койками было завалено вещами. На весь этот огромный барак - два зарешеченных окна в торцах здания, стекла которых еще были забелены мелом. В полумраке, духоте и тесноте колыхалось людское море. Воздух был тяжел и смраден. И тем не менее клубы табачного дыма пластами поднимались к потолку, на котором висело несколько ламп, светивших в это дневное время.

* * *

Дня через четыре тюремный двор снова заполнился машинами. И снова - погрузка, снова - тряска на ухабах под конвоем, снова - неведомый доселе путь. Привезли нас на речную пристань и погрузили в баржу. Следовательно, опять - дорога, но теперь водная.

Баржа наша, по моим представлениям, была огромной и предназначалась, как ни странно, для перевозки людей. Два треугольных навеса над люками, ведущими в трюмы - носовой и кормовой, а между ними небольшая рубка - вот и все надстройки. По периметру палубы - ограждения, чтобы избежать "случайных падений", а на корме - единственное на всю баржу отхожее место, окрещенное нами "ласточкиным гнездом".

- Ну что, рыжий, - шутил надо мной дядя Надыр, - теперь уж точно на Дальний Восток поплывем.

- В самом деле? - радовался я.

Дядя хохотал:

- Ты же сам видишь.

Для меня Дальний Восток был краем света, экзотическим, недосягаемым, полным приключений и романтической жизни. Туда мне очень хотелось, и потому в душе теплилось предчувствие чего-то необычайного, но хорошего.

Нас разместили в кормовом трюме, просторном, глубоком, в четыре ряда заставленном уже знакомыми трехъярусными нарами. Состояние трюма нас вначале напугало. Нам показалось, что баржа не пригодна к плаванию и она утонет тут же, как только ее отвяжут от причала. Половицы под ногами хлюпали, и оттуда выступала мутная вода. При малейшем волнении вся баржа зловеще скрипела и вода под ногами колыхалась, словно ниже этих половиц не было никакого днища. Разумеется, невозможно было укладывать свой скарб на пол, и мы закинули его на третью полку, а сами теснились на двух нижних. Тем временем наш староста выяснял у матросов, не пойдет ли эта баржа ко дну, когда мы поплывем. У некоторых возникли даже подозрения, не хотят ли нас специально утопить. Утонула баржа - и концы в воду. Ищи потом ветра

в поле.

- И искать не будут, - подытожил староста. - Но если здраво рассуждать, нас могли бы утопить и на Каспии месяц назад. Была ли нужда везти нас за тысячу верст?

- А что сказали матросы?

- Они сказали: не бойся, дед, эта баржа тебя переживет.

Наше плавание длилось недолго: не то неделю, не то две. Река - не море: берега медленно проплывают вблизи, и взору предстают картинки сибирской тайги. От самой кромки воды и далее тянутся непролазные лесные чащи, местами лиственные, местами вперемежку с могучими хвойными гигантами. Редко когда мелькнет на берегу светлым пятнышком прогалина, залитая солнечным светом. Еще реже встречались селения. Непривычные для нас деревянные дома высились на буграх черными пятнами, а ниже их стелились огороды, засаженные в основном картошкой.

То были первые наши впечатления о "той, сибирской" жизни, для нас еще не знакомой.

Баржа наша шла на буксире за небольшим и очень дымящим пароходом. На палубе "валандаться" никому не дозволялось, все сидели в темных, едва освещаемых трюмах. Видеть "прелести" береговой жизни мы могли, только когда отпросишься в туалет. Там, сидя на корточках над бурлящим водоворотом, в щелку изучали местность. Когда удавалось видеть людей на берегу, работавших на своих огородах или у кромки воды ловивших рыбу, замечали, каким настороженным взглядом они сопровождали нашу процессию. Надо полагать, что те, молча и безотрывно глядя нам вслед, догадывались, какой "груз" везла наша баржа.

В одно прекрасное утро, выйдя на палубу, я не увидел берегов. Над водой стлался туман, и наш буксир время от времени оглашал окрестности сиплым протяжным гудком. Наверху было зябко, и мне не было нужды долго торчать в "ласточкином гнезде". Ближе к обеду, когда солнце разогнало туман, нашему взору предстала совсем иная картина: мы вышли на просторы могучей сибирской реки Оби. Берега раздвинулись, на них ничего уже невозможно было разглядеть. У самого борта шумно плескались свинцовые волны, и баржа от этого скрипела пуще прежнего. Речные просторы Оби были величественны, они внушали уважение и страх. В этих условиях человек ощущает себя песчинкой и на душе становится неуютно.

Но плыли мы по Оби недолго: через каких-то два-три дня причалили

к берегу, где стояло много катеров и барж. Нам приказано было переселяться

в новые баржи, маленькие, но сухие и добротные. Они не скрипели, хотя местами, бывало, скребли своим днищем речной песок. Именно на этих баржах мы и доплыли до конечного пункта.

Когда поступила команда выгружаться, людей сначала взяла оторопь: кругом тайга, не видно ни одного жилища, а у самого берега, куда причалила баржа, небольшой участок вырубленного леса.

Ступив на берег, мы тащили свои пожитки по крутому склону на эту делянку. Ну что ж, рассуждали взрослые, коль лес вырублен, значит, и люди недалече. Каждая семья облюбовывала себе пень, вокруг которого и располагалась. Правда, гулять по лесу не дали: делянку оцепили конвойные. Никто из наших не имел ни малейшего представления, куда нас привезли. Чутьем только безошибочно определяли, что очень далеко. Тем не менее даже здесь, в глухомани, по периметру всей поляны стояли конвоиры.

- Не падайте духом, люди, - подбадривал нас неунывающий староста. - Не все еще потеряно. Раз конвойные стоят, значит, мы кому-то еще нужны.

На следующий день к нам на делянку приехали "покупатели". Их телеги расположились на опушке, а сами они пошли высматривать "товар". Затем выступил с краткой речью какой-то местный начальник. Он объяснил, что сюда приехали представители разных предприятий и колхозов района, которые произведут отбор нужных для них специалистов, и затем нас развезут по местам "дальнейшего проживания". (Справка: в район было доставлено 417 семей "выселенцев-турок" количеством 1712 человек. Из них 326 семей (1438 человек) были расселены в 32 колхозах района.⁵)

В нашей семье решение принимала мать. Она сразу поставила условие: поскольку ни у кого в семье никакой специальности нет, то нам совершенно безразлично, какая деревня лучше, какая хуже, главное, чтобы была поближе - сил больше нет томиться в дороге. Так мы очутились в поселке Сухом, что находился в четырех верстах от этой делянки.

* * *

Нас расселили по домам местных жителей. Мы попали в бедную семью,

к Суворовым, и жили у них больше месяца. Изба их была маленькой, но типичной для глухих сибирских деревень: небольшие сенцы и просторная комната с массивной русской печью в углу. У них в семье было четверо (младший еще в зыбке качался) да нас семеро - вот такой "колхоз" расстилался на полу. На единственной кровати спали только хозяева. Из мебели были еще стол кухонный, небольшой деревянный сундук и нечто, похожее на шкаф.

Относились к нам Суворовы на первых порах (как, впрочем, и остальные) очень настороженно, глядели недружелюбно, исподлобья. Причиной тому, как мы узнали потом, были наставления коменданта, которые он излагал на собрании колхозников, проведенном накануне нашего приезда. Колхозникам он объяснял, что приедут турки, народ горячий, вспыльчивый, чуть что не так, кинжалами вспорют брюхо. Ходят они все, в том числе и малые дети, с ножами, так что лучше им (то есть нам) ни в чем не перечить. Ясное дело, напуганное население не могло нас встретить иначе, как самым недоброжелательным образом. Это потом, когда разобрались, что за "турки" приехали, в наших отношениях с местными лед растаял. Но для этого потребовалось время.

На следующий день всех новоприбывших созвали в клуб на первое собрание. Выступали председатели сельсовета и колхоза, но в первую очередь - комендант. Он сначала проверил по своим спискам, все ли прибыли на собрание, а затем сразу, без обиняков, заявил, что сосланы мы все навечно в этот сибирский край. И посему наша обязанность - трудиться ударно на благо трудящегося народа, чтобы искупить перед ним свою вину. В чем мы провинились перед народом, он разъяснять не стал, но предупредил, чтобы все - от 16 и старше - еженедельно и без напоминаний отмечались в комендатуре. Всякая неявка будет рассматриваться как побег со всеми вытекающими последствиями. Наши недоумевали, какие еще могут быть последствия, когда засылать дальше вроде уже и некуда. Свободно перемещаться можно было только в пределах поселка и близлежащих полей колхоза "Новый быт". Бригадирам и звеньевым предписано было не направлять "турок" на дальние стойбища без особой на то надобности.

- Боже мой, как жутко слышать "сосланы навечно"! - вздыхала тетка Анна.

- Ничего вечного в мире нет, - философски отвечала ей моя мать.

- Твои бы слова да Богу в уши.

Взрослых "турок" распределили по бригадам, ни у кого не испрашивая какого-либо пожелания, детей - по школам. Невзирая на то, что в Азербайджане все мы обучались в русских школах, нас снова посадили за парты того класса, который закончили. Так что мне лично пришлось дважды проходить курс второго класса.

Поначалу в нашем поселке была только начальная школа. Дети постарше зачислены были в семилетнюю школу соседней деревни Малиновки, что за семь верст от нас, а старшеклассники - в районную школу. Район располагался в большом селении с каким-то нерусским названием Бакчар, в 20 километрах от Сухого. Отмечаться в комендатуре должны были и школьники от 16 лет и старше.

Со временем мы, конечно, освоились в новых и непривычных для себя условиях: разница между Сибирью и Закавказьем, безусловно, существенная. Тем не менее мы довольно быстро познакомились с местным населением, которое в целом отнеслось к нам с сочувствием и пониманием. Произошло это отчасти еще и потому, что все местное население прошло через ужасы ссылки. Первые поселенцы были из раскулаченных крестьян, и они появились там в начале тридцатых годов. С их слов, нам еще повезло: мы приехали в уже обжитой поселок, где есть дома, есть ферма с плохоньким, но все же поголовьем разного скота, где поля уже раскорчеваны и районная МТС худо ли бедно, но техникой все же помогает. Из этого следовало, что к моменту их прибытия всего этого не было. Вместе с первыми раскулаченными в эти глухие края были сосланы мордовцы и чуваши. Перед войной и после нее поступило много литовцев и латышей, эстонцев в наших краях почему-то не было. Последними прибыли мы. Уже на месте мы узнали, что кроме нашего состава из Ханлара сюда были сосланы ассирийцы и из других городов Азербайджана - Шамхора и Акстафы. И никому из нас не ведомо было, сколько тысяч семей было насильственно снято с насиженных мест и отправлено бог весть куда без всякой на то причины.

Сегодня много пишут и говорят о том, что людей сажали в лагеря и ссылали по решениям судов или демонических "троек". Их решения были сфабрикованы либо по ложному доносу, либо по злому намерению НКВД, но, тем не менее, эти суды были. То есть соблюдалась некая видимость правосудия. По национальному признаку ссылали тех, кто сотрудничал с фашистами. Так объясняли высылки немцев Поволжья, эстонцев, латышей, литовцев, крымских татар, чеченцев и многих других. Но по нашей ссылке не было не только судов, но и никаких вообще объяснений.

Турки - и все!
***

Продолжение Инородцы... (Часть 1)
Продолжение Инородцы... (Часть 3)
Продолжение Инородцы... (Часть 4)

Инородцы... (Часть 3)

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:15:26 GMT

Леонид Шлимонов
Инородцы... (Часть 3)

Месяца через два мать добилась от правления колхоза выделения для нас и семьи ее сестры, тетки Анны, жилья. Нам было предоставлено двухкомнатное складское помещение с отдельными входами в каждую комнату. Это было все же лучше, чем жизнь у Суворовых. Поставили в комнату печку-буржуйку, вывели трубу в окно и зажили почти благополучно. "Почти" я говорю с грустью, потому что тогда мы вообще не знали, что такое жить благополучно.

Дома хозяйничали старшие две сестры. Старший брат и родители работали в колхозе. Мы их видели только поздно вечером, когда они, усталые, возвращались с работы.

А работали они от зари до зари, часто впроголодь, на морозе, издевательски понукаемые бригадирами, которые могли за любую оплошность или оговорку лишить человека трудодня, той самой злополучной "палочки", которая слыла показателем трудовой доблести колхозника. Весомость же этой "палочки" определялась осенью, когда после расчетов с государством в колхозных амбарах подсчитывали остатки урожая.

В Сибири я полюбил картошку. Мы, конечно, и на Кавказе знали, что это за "фрукт", но если бы там его и не было, то люди не очень-то огорчались. Картошка же в Сибири - это альфа и омега всего питания. А в первую зиму нашу семью она в буквальном смысле спасла от смерти.

Холода в первую осень наступили рано. Вместе с ними все явственнее проступала угроза для нашей семьи (да и для всех ссыльных) погибнуть от холода и голода. Никто из новоявленных турок представления не имел, сколько нужно заготавливать дров и продуктов питания на зиму. Ждать, что кто-то тебе поможет, - все равно что ждать смерти. В этой ситуации нужны были решительность и инициатива. Мать теребила правление колхоза до тех пор, пока оно не разрешило нам брать с поля столько картошки, сколько сможем взять. Вначале такая щедрость нас удивила. Но когда мы с мешками пришли на колхозное поле, прозванное "восемью гектарами", все стало понятным.

С неба густо валил снег. На поле возвышалось несколько буртов убранной, но не вывезенной картошки, уже засыпанной снегом. Очищая картофелины от снега и грязи, мы набивали ими мешки, а отец таскал их домой. Там он картошку вываливал прямо в прихожей и возвращался назад, чтобы мы снова набивали эти мешки.
Лишь в сумерки мы вернулись домой с обмороженными пальцами рук.
Я впервые тогда ощутил ту боль, что испытывает человек, когда руки отогреваются.

- Ничего, - успокаивала нас мать, - теперь мы с картошкой. До завтра она оттает, и, пока мы будем с отцом на работе, вы ее переберете.

Мы ее перебрали. Много было помороженной, но выбрасывали только совсем "раскисшую". Наряду с хорошей оставляли и прихваченную морозом. Ее называли мы "вяленой" картошкой. В сыром виде она была удивительно вкусна. Или мы были так голодны? Не знаю. Но тогда мы впервые узнали, какой сладкой бывает мороженая картошка.

Так с этой картошкой мы пережили первую, суровую для нас сибирскую зиму. Из нее мать готовила не только блюда, но и пекла хлеб вперемешку

с мукой и отрубями. Буханка хлеба получалась почему-то синей.

В первый день она, теплая и пахучая, была еще съедобна, но на второй или третий день затвердевала и становилась безвкусной. Поэтому куски такого хлеба мы сначала замачивали в супе, щах или чае.

Картошку же для теста мы не варили, а натирали на самодельной терке. Натирали целый алюминиевый таз, предназначенный для стирки белья. Мать, приходя с работы, доливала в таз воды и отжимала этот картофельный жмых. В тазу оставалась только белая мутная жидкость. Утром муть оседала на дно. Мать сливала аккуратно воду, а муть просушивала. Так мы получали крахмал, который мать сдавала в заготконтору в качестве налога. Много было тогда налогов. Впоследствии, когда у нас был огород и небольшая живность: корова, поросенок, овцы, куры, в налог мы сдавали масло, яйца, шерсть, шкуры свиные, овечьи, коровьи. А в первую зиму сдавали только крахмал, хотя своего огорода еще не имели. Налоги эти были обязательными, и никаких денег за это мы не получали.
Тяжко приходилось и моему старшему брату Володе. Каждую зиму его по разнарядке отправляли в леспромхоз, что по сути означало - на каторгу. Там такие же молодые ребята из ссыльных, как он, валили лес и складировали его для вывоза на лесосплав. Жили в бараках, работали под конвоем. Из орудий труда - только топор и двуручная пила. Норма дневной выработки была сверхжесткой. Если звено из двух или трех человек не выполняло норму, начальство рассматривало это как невыход на работу, и потому это звено не получало ни одного трудодня. То есть ты в этот день не зарабатывал ничего.

Мы не знали, получал ли что-нибудь колхоз за этот каторжный труд своих работников в леспромхозе, знали только, что леспромхоз обязан был перечислять заработанные трудодни в колхозную контору. Но как это было на самом деле и насколько справедливо и добросовестно выполнялась эта бухгалтерия, ведомо было одним начальникам.

Выходной давали только раз в месяц. В этот день Володя приезжал домой, чтобы помыться в бане и взять с собой немного еды. Помню, когда он приезжал, мать первым делом вычесывала из его шевелюры вшей. Боже, сколько их было!

Первой осенью, когда уже повалил снег, мы купили домик у литовцев, получивших вольную. Они сразу уехали на родину и потому продали дом дешево. Деньги на дом прислала сестра Нина. Мы были первыми из новеньких ссыльных, которые купили жилье. Маму ругали, зачем она бросает деньги на ветер, мол, скоро и нас отпустят.
Но нас не отпускали. Ни через год, ни через два, ни через три. Многие не выдерживали такой жизни, заболевали туберкулезом или просто умирали. Умерла и наша бабушка в холодный и снежный март 1953 года, почти в одно время со Сталиным. Жила она в нищете и духовном одиночестве. С нею жил лишь ее младший сын Давид, тот самый, кого мы все звали Бабосей. К моменту ее кончины этому ее младшему и неженатому сыну, бондарю по специальности, перевалило за сорок. В голове не укладывалось, как эти люди могли стать врагами народа? Какое враждебное действие совершено ими по отношению к советскому народу? Кого они убили, ограбили или хотя бы оскорбили?
Это уже сейчас, вспоминая смерть бабушки, я думаю о том, какую подлую штуку сыграла с нею судьба. Могла ли эта старая женщина, родившаяся в Турции, жена богатого помещика, представить себе, что кончит свою жизнь в глухом таежном краю Сибири? Могла ли она в младые годы думать о таком конце?

Символично то, что злой гений, причастный к подобному повороту ее судьбы, умер в одно время с нею. Но смерть "отца народов" не сразу принесла изменения. Мы продолжали работать и учиться, "сглаживая свою вину перед трудящимся народом". Кажется, на третьем году нашей ссылки родителей определили работать на ферму. Мать ухаживала за телятами, а отцу дали отару овец, бракованных, как говорила зоотехник, то есть больных бруцеллезом. И чтобы они не заражали других овец, решено было их вывести за пределы фермы до осени, а там, мол, будет видно.
Отправили отца с этой отарой на дальний культстан за семь километров от поселка. В помощь ему мать отправила и меня. Мы пасли овец и жили там, в сторожке, совершенно одни. Иногда мать или кто-либо из сестер приносили нам пищу, но чаще мы сами готовили себе еду. Воду брали из родника в логу, что был под самыми окнами сторожки, тут же, рядом, купались в пруду, в котором иногда и овец купали. Словом, выхаживали больных овец - и никаких тебе больше забот. Отец, правда, раз в неделю отправлялся в деревню - отмечаться в комендатуре.
Так мы прожили все лето, а осенью к нам наведалась комиссия, чтобы определить, в каком состоянии находятся овцы. За лето наше стадо заметно прибавилось, и потому кровь на анализ брали как у старых овец, так и у молодых. Каково же было их удивление, когда обнаружилось, что овцы здоровы!

С того времени изменилось отношение к нашей семье. Мы утвердились на ферме, и уже вся колхозная отара овец была закреплена за нами. Мать тоже перевели на овец. С того времени я ежегодно пропадал летом на выгонах и пас овец с отцом. Не один год фотография отца висела на Доске почета в колхозной конторе как передовика производства (единственная, кстати, фотокарточка за весь период его ссыльной жизни). В какой-то год (уж не помню какой) по итогам года нашей семье была выдана премия - 27 живых овец, из них три председатель колхоза Безрученко вручил лично мне. Между прочим, этот председатель резко отличался от предыдущих своим, скажем так, нестандартным поведением, выражавшимся прежде всего в заботливом отношении к рядовому колхознику. По этой ли причине или нет, но его вскоре сняли с должности и отдали под суд, а на его место прислали Круглова, бывшего председателя Бакчарского райисполкома, который по каким-то причинам тоже не угодил высокому начальству. Но для нас он был полной противоположностью Безрученко.
* * *
- Папа, а моя родина - Азербайджан? - как-то спросил я своего отца.

- Ну, если место, где ты родился, есть родина, значит, так, - как-то неуверенно ответил он.

- А ты где родился?

- Я, как и твоя мать, родился в Турции.

- Значит, ваша родина - Турция?

Отец немного помедлил и ответил:

- Значит, так.

- Тогда правильно нас обзывают турками. Может быть, в России не знают, кто такие ассирийцы? Ведь государства Ассирии нет?

- Да нет, сынок, думаю, знают.

- Почему же тогда нас зовут турками?

- Значит, кому-то так надо.

Мы не знали тогда, кому это было нужно. Многие, чтобы узнать об этом, писали письма в разные инстанции. Мои родители не поддавались никаким уговорам и не писали, в отличие от других, Сталину, Ворошилову, Молотову и другим советским руководителям. Они были уверены, что нас сослали не только с их ведома, но и по их приказу. И Сталина они никогда не называли иначе, как по кличке: Symbil baltha (Сымбил балта), что в переводе с ассирийского означает "Усы топором".

Только младшая сестренка, которой тогда было четыре годика, возмущалась этим. Она говорила отцу:

- Ты не мой папа. Мой папа - Сталин. Я, когда вырасту, напишу ему, и он меня заберет отсюда.

Все эти чудачества малютки воспринимались с улыбкой, и порой родители еще подначивали ее.

Помню, когда Сталин умер, отец, вернувшись вечером с работы, прямо

с порога обратился к младшей дочери со словами:

- Ох, доченька, осиротела ты сегодня. Умер твой отец.

Сестренке тогда было уже шесть лет, но она все еще твердила, что ее отец - Сталин.

Это известие напугало мать:

- О чем ты говоришь, старый? Не дай бог, кто услышит!

- Да нет же, - успокоил ее отец. - Говорят, сегодня по радио передали.

Смерть Сталина даже там, в глухом уголке Сибири, где жили в основном одни ссыльные (только одни раньше были сосланы, другие - позже), была воспринята неоднозначно. На школьной линейке, где наряду с учителями выступали и ученики, многие плакали, иные утирали слезы. К тому времени мы с сестренкой Рени учились в малиновской семилетней школе. По случаю траура занятия в школе на целых два дня были отменены, и мы сразу после траурной линейки отправились домой. Пешком, по снегу, через лес.

На колхозном собрании атмосфера была более адекватной: выступали только представитель райкома партии, председатель колхоза и секретарь партийной организации. Остальные благоразумно молчали, потупив головы, никак не реагируя на призывы райкомовского председателя "высказаться по поводу нашего общего горя".

Но никто не проявлял и радости, потому что все боялись. Страх был настолько велик, что даже дома, в узком кругу, не устраивали по этому случаю никаких застолий. Не дай боже, если кто узнал бы!

Вот написал эту фразу и задумался. Люди боялись, что кто-то узнает об их нестандартном, скажем так, мышлении или поведении. Почему боялись? Кто был тот, кого боялись? Ведь ни энкавэдэшников, ни представителей власти рядом не было. Значит, этот кто-то мог быть и соседом? Мог. И потому люди боялись. И потому ведомство Берии работало эффективно. То зло, о котором сегодня так смачно пишут все кому не лень, порождалось теми самыми простыми людьми, которых мы привыкли называть трудящимися. Точнее, нас приучили так безлико их называть. Впрочем, почему их? Мы все были в этой безликой массе.

* * *

А жизнь между тем шла своим чередом, взваливая на плечи каждого конкретные проблемы и радости. И каждый крутился как мог, чтобы прокормить семью, выучить детей грамоте, сберечь здоровье родных ему людей. В этом тягостном существовании не было места ни высокому искусству, ни большой политике. Впрочем, о каком искусстве может идти речь в ссылке! В нашем поселке первые пять лет вообще не было ни электричества, ни радио. Фотоаппараты и радиоприемники были изъяты еще в Ханларе, а приобрести их в Сухом было негде. Да и купить их подпольным способом было невозможно. Приобщение к жизни нормальных людей, тех, кто имел возможность заниматься спортом, искусством, наукой, шло только через кино. Оно было для нас единственным окном в мир, окном в те дали, которые были для нас неведомыми.

Кинопередвижка приезжала к нам в деревню раз в неделю - когда в субботу, а когда в воскресенье. Для нас, мальчишек, это был праздник. Когда не было электричества, мы подряжались у киномеханика крутить динамо-машину. За это он разрешал нам смотреть кино бесплатно. Поскольку кинофильм демонстрировался из одного кинопроектора, мы крутили динамо по десять минут, а во время перезарядки менялись. Получалось, что каждый из нас пропускал по одной части фильма, но, тем не менее, мы вникали в его суть и блаженствовали. Кино было для нас таким чудом, что мы и помыслить не могли, что бывают плохие фильмы.

Однако попасть на это чудо для нас было делом довольно проблематичным. Мать категорически запрещала нам посещать кино.

- Наша жизнь - вот вам лучшее кино, - говорила она. - Любуйтесь. Каждый день и бесплатно.

- Да что в ней интересного?

- Что интересного? Как Иван Кузнецов обманывает нас, приписывает себе наши трудодни, - это не интересно?

- Нет, не интересно.

- В сорокаградусный мороз отец твой сено возит с полей. Приходит домой весь обмороженный - тебе не интересно?

- Это я и так вижу. А там, в кино, совсем другая жизнь.

- Врут в вашем кино. Нет другой жизни. Все так живут.

- Да что ты, мам, понимаешь?

- Я не понимаю, да?

И тонким гибким прутиком вжик! - по моей спине. Обожгло. Я отскакиваю как ужаленный.

- Ну вот, всегда ты так.

- Это чтобы ты лучше соображал, что надо говорить.

Какие только доводы мы ей ни приводили, она была непреклонна. Тогда мы под видом "сходить в туалет", который находился в огороде, убегали окольными путями в клуб.

Возвращаясь после сеанса домой, мы молили Бога, чтобы дома все спали. Если окна светились, значит, взбучки нам не миновать. И доставалось нам так колоритно, что это было второе кино. И тем не менее через неделю мы снова убегали, и нам снова перепадало от матери. Бывали случаи, когда мать сама приходила в клуб и во время сеанса громко, к нашему неописуемому ужасу, окликала нас на выход. В этом случае мы стремглав бежали домой, чтобы к приходу матери уже лежать в постели. И хоть постель у нас была общая (мы все спали на полу), лежачих мать не лупила.

До сих пор понять не могу, почему она так не любила кино.

* * *

Долгие столетия ассирийцы жили под игом персов, затем греков, римлян, турок, англичан, арабов. Это были столетия их выживания в недобром, скажем мягко, для них окружении. Почему они не объединялись при падении царств и империй? Что мешало им самообразовываться? Не тут ли отозвалась страшным эхом разрушительность той бойни? Не тут ли сказалась потеря лучших сынов ассирийского народа? Лучших сынов, которых недоставало в нужный момент, чтобы объединить и вдохновить нацию?

Было еще одно обстоятельство, очень важное, сыгравшее здесь роковую роль наряду с изъязвленным наследством, - религия. Ассирийцы, принявшие христианство еще в период византийского владычества, оказались потом во враждебном для себя исламском круге. Любые попытки общественного движения в среде ассирийцев жестоко пресекались. Они не сумели так распространиться в среде других народов, как это сделали евреи, их же соседи, оказавшиеся в подобном положении. Они не сумели сплотиться и сохранить себя на земле своих предков, как это сделали армяне, их северные соседи. (Справедливости ради следует сказать, что армянам повезло, что их территория, пусть даже частично, оказалась вовлеченной в состав Российской империи.) Они не сумели повлиять на сознание других народов, как это сделали те же евреи, подарившие миру свою философию - христианство. В их среде не нашлось ни богатых, ни влиятельных людей, которые смогли бы объединить свой народ в некое движение, подобное сионистскому, приведшему буквально в течение полувека к возрождению еврейского государства. (Впрочем, чего стоит это возрождение, мы видим и сейчас. Евреи и палестинцы уже 60 лет воюют, и конца этой бойне не видно.)

Мне часто приходит в голову, что человеческое общество в какой-то степени представляет собой слоеный пирог. В каждом слое свой мир, своя аура. Люди вращаются в нем, порой не подозревая, что существует иной мир, иной уровень, иное качество жизни, иное мировоззрение. И человеку бывает невероятно трудно выйти за пределы своего слоя. Этот слой, как клеймо, отпечатан на его лице. По нему безошибочно определяют, чей ты: свой - не свой. Посмотрите: в одной только Москве что ни еврей - профессор, что ни ассириец - чистильщик обуви. Я, разумеется, далек от деления народов на хорошие и плохие нации, однако не могу отвязаться от ощущения фатальной уготованности для нашего народа низшего слоя пирога.

Теперь историю назад не проиграешь. Да есть ли в этом смысл? У ассирийцев как не было, так и нет до сих пор ни вождя, ни лидера, ни личности, готовой повести за собой народ, но главное - у них нет идеи, способной вдохновить и собрать нацию воедино. Ассирийцы оказались народом, духовность которого за многие века выветрилась настолько, что каждая диаспора на свой риск и страх приспосабливается к условиям страны проживания.

Сейчас, в связи с войной в Ираке, многие ассирийцы заявляют, что пришло время собирать камни (объединять народ на земле предков) и требовать от международного сообщества (то бишь ООН) возврата им Северного Ирака.

Русские по этому случаю сказали бы: "Мечтать не вредно". И я представить себе не могу, как это может произойти, памятуя, что там сейчас большинство населения составляют курды, которые тоже требуют если уж и не самостоятельного государства, то хотя бы автономии. У курдов нет такой исторической обоснованности на эту землю, как у ассирийцев. Но кто будет заниматься переселением народов? Яркий пример тому - Косово.

Давно как-то слышал я, будто в Ливане или Египте живет (или жил?) потомок царского рода, некто Мар-Шумун, обладающий "законным правом" наследования титула царя Ассирии. (В переводе с ассирийского приставка Мар означает "хозяин, владетель, в данном случае, очевидно, - "наследник фамилии".) Всем, однако, известно, что без государства и трона-то нет. Чем же он занимается?

- Да ничем, - в раздражении отвечала моя матушка. - Слышала я от одних ассирийцев, которые были у него: сидит, говорят, на троне, как всамделишный царь, и раз в неделю принимает челобитчиков. Когда входишь в залу, где он восседает, нужно пасть на колени и ползти к нему таким образом, опустив глаза. Смотреть ему в глаза почитается дерзостью, и не дай кому бог допустить такую оплошность. Прежде чем выложить ему свою просьбу, нужно поцеловать полы его одежды и просить Всевышнего даровать ему много здоровья и долголетия. Цирк, да и только! Он же ничего не решает!

- Он богатый?

- Говорят, что живет на пожертвования соотечественников, которые возлагают на него какие-то надежды.

- Какие?

- Не знаю.

В России широкую известность из ассирийцев получила, пожалуй, лишь одна Джуна Давиташвили, уроженка села Урмии Краснодарского края. Село это почти сплошь заселено ассирийцами (так, во всяком случае, было в 50-60-х годах ХХ века, когда мы после ссылки поселились рядом с этим селом, в станице Новоалексеевской). Не раз бывал я со своими друзьями и родственниками в этом селе. Нас особенно тянула туда "экзотика": ассирийские свадьбы или какие-либо другие массовые гуляния. Нам интересно было слушать ассирийские песни, мы пытались даже вместе со всеми, взявши друг друга за плечи, танцевать в общем хороводе ассирийские пляски.

Село получило такое название в честь одноименного персидского города, откуда еще в конце XIX века переселились наши горемычные соплеменники.

* * *

Говорят, на Кавказе люди знают своих предков вплоть до четырнадцатого колена. По-моему, очень хорошо выразился по этому поводу католикос армян Мкртич I (Айрик) в конце ХIХ века: "Дом и семья - это мир и предел маленького царства, на патриархальном троне которого сидят родители: отец, как царь, и мать, как царица, - и управляют подвластной семьей. В этом семейном царстве нет ни полицейского, ни меча, ни деспотизма, ни палки, и вместо всего - отеческая любовь и материнская нежность; воспитателем и учителем служит живой пример родителей". Почитание старших в нашем народе также является святым делом, и оно незыблемо соблюдалось на протяжении всех "безгосударственных" веков. В противном случае угроза "уйти в песок" для нашего этноса могла бы осуществиться в течение одного века. Но чтобы четырнадцать колен?.. Такого что-то я не помню ни в нашей семье, ни в тех, которые я знал.

У родителей я не спрашивал, каким образом они оказались в Турции, если эта земля не является землей наших предков. Они ее называли родиной, и для них это было естественным, поскольку они родились там. Кстати, удивительна сама этимология слова "родина" по-ассирийски. Звучит оно так: athra или athura, athur. Древнее название Ассирии - Ассур. Аттур - Ассур являются однокорневыми словами, и в этой "одинаковости" заложен глубокий смысл.

Отец своих предков дальше дедушек и бабушек не знал. Они, по его памяти, испокон веку жили в этой небольшой деревушке близ озера Ван. Когда и каким образом его род поселился в тех местах, в доме у них никогда такую тему не обсуждали. Это уже потом, изучая историю, я понял, что ассирийцы заселяли берега Вана так же естественно, как и армяне, которым эта земля была родиной. И я не вижу в этом никакой загадки: географически Ассирия находилась рядом, и потому окрестности Вана были в числе первых земель, завоеванных ассирийцами. Тогда же, в древние времена, у ассирийских царей был такой порядок: завоеванные территории они заселяли своими соплеменниками, так называемыми колонистами. Те, получая от царского наместника землю, обустраивались на новом месте и несли охранную службу. Задачи у них были примерно те же, что и у казаков, поселявшихся на окраинах Российской империи.

О сильном влиянии ассирийской культуры на Армению говорит и тот факт, что наскальные и клинописные надписи первых урартских царей были сделаны на ассирийском языке. Некоторые армянские историки еще в ХIХ веке полагали, что летняя резиденция ассирийской царицы Семирамиды (Шаммурамат) располагалась как раз на ванском острове, где и по сей день видны руины стен мощнейшего замка. Они даже считали, что одно из чудес света, а именно легендарные "висячие сады" Семирамиды, было не в Вавилоне, не где-нибудь еще, а точно в ее летней резиденции.

Родители отца были бедными крестьянами, имели небольшой клочок земли, корову, пару волов и с десяток овец. Свиней в их округе держали лишь несколько семей и содержали их так, чтобы и соседи об этом не знали. Если такая информация доходила до турок или курдов, дом подлежал разорению. Поэтому многие ассирийцы даже не подозревали о существовании свиней.

Отцова семья, по их понятиям, была небольшой: три сына и одна дочка. Мой отец был младшим в семье, но работу крестьянскую познал с раннего детства. И это ему очень пригодилось в жизни, которая так и осталась крестьянской до самой могилы.

Дома в Турции были сложены из камня. Бедные жили в однокомнатных саклях, рядом с которыми пристроены были сараи для домашних животных. Полы в комнатах были укатаны из глины, а в самом центре ее - яма тандыра с каменной облицовкой. Над тандыром (по-ассирийски тинура) в крыше зияла дыра (кява), сквозь которую выходил дым из комнаты. По окончании топки (и в неотапливаемое время) дыру, конечно, закрывали жестяной заслонкой, чтобы вслед за дымом из жилища не выдувало и тепло.

Не было у бедняков просторных дворов, как в имени Бар-Давида (родителей моей мамы), где дом был двухэтажный, с деревянными балконами, лестницами и полами, с амбарами, конюшнями, сараями и погребами, заполненными всякой всячиной. Не было у крестьян табунов и бесчисленных стад домашнего скота, служивших в те времена мерилом богатства.

Мать о своей родне знала больше. Она рассказывала историю своего прадедушки Давида (от него и пошла их фамилия), который прибыл к берегам Вана из Мосула, спасая себя от мести мусульман, угрожавших ему расправой за какие-то прегрешения. Тут он женился на овдовевшей красавице-ассирийке. Они и положили начало их роду. Очевидно, предки мамины были настолько инициативны и предприимчивы, что в течение двух поколений стали самыми богатыми людьми в своем селе. Из своего детства она помнит, что на них работало все село, но, тем не менее, отец был очень прост в обращении, и все его любили. Он не брезговал трапезничать за одним столом с прислугой, в жаркие дни уборочной страды работал на полях наравне с крестьянами, спал с ними на сеновале.

Мамин дядя, брат ее отца, служил священником в местном храме, и, судя по всему, вся их семья была в деревне почитаема. Мать была любимицей отца, и он часто брал ее с собой в свои многочисленные поездки. С ним она неоднократно посещала город Ван, с ним была и на берегу озера, давшего название городу, любовалась скупой на краски и в то же время красивой, по ее словам, природой родного края. В Сибири мне посчастливилось видеть, не считая бабушки и маминых сестер и братьев, лишь двух людей, которых мать знала еще в Турции, - это их слуга Хошу и его жена, армянка по происхождению, Асмик. Жили они в Сухом с нами по соседству, и мать всегда с теплотой отзывалась о них. Упомянув о Хошу, добавлю, что этому "пожизненному" батраку советская власть ничего не дала. Единственная дочь их Ольга, больная церебральным параличом, передвигалась по поселку на костылях. И эти люди, всегда жившие в нищете, тоже оказались "врагами народа", социально опасными элементами. Кончил свою жизнь Хошу трагично: его забодал колхозный бык, вспоровший рогами живот старика и кинувший его через себя.

В Турции же он был, как говорила мама, "домашним" слугой: то есть работал только при доме, не в полях, не на пастбищах и даже жил у них дома. Мать помнила и свадьбу этого Хошу, когда он привел к ним домой свою армянку. И первое время, пока с помощью маминого отца не построили Хошу домик, он жил со своей молодой женой в их доме.

* * *
Продолжение Инородцы... (Часть 1)
Продолжение Инородцы... (Часть 2)
Продолжение Инородцы... (Часть 4)

Инородцы... (Часть 4)

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:14:01 GMT

Леонид Шлимонов
Инородцы... (Часть 4)
Мои родители часто рассказывали, как незадолго до войны (подразумевалась Первая мировая) они наблюдали в небе Турции "большую хвостатую звезду", которую все восприняли тогда как предзнаменование большой беды. И беда эта не заставила себя долго ждать. С началом войны, точнее, с приходом русских войск в Турцию, жизнь резко изменилась.

Правда, сказать, что до того времени они жили вполне безмятежно, было бы тоже не совсем правильным. Впрочем, мать действительно могла такое сказать о себе: под защитой своего влиятельного и состоятельного отца она забот не знала. Чего не скажешь о моем отце. И не только потому, что жили они бедно. Его старшие братья, чтобы избежать призыва в турецкую армию,

в самом цветущем и работоспособном возрасте бежали в Россию. Жили они где-то в Тифлисе, в каких-то жалких лачугах, но и это для них было лучше, чем служба в чужеродной армии. Страдали от этого как сами братья, живя на чужбине, так и вся семья, лишившаяся рабочих рук. Оттого и отцу с раннего детства выпадало много работы.

И тем не менее он с нежной тоской вспоминал свои детские годы, красоты суровой природы своей родины. Кстати, мои родители, как, впрочем, и все выходцы оттуда, никогда не называли свою родину Турцией. По-своему они называли ее Osmallu (Осмаллу), что значило - Османская империя.

В России ее называли еще Оттоманской империей или Блистательной Портой. Для них, живших тогда в Османской империи, не было границ между Ваном, скажем, и Мосулом, как это имеет место в наше время. И потому, как рассказывала мать, ее отец свободно разъезжал аж до самого Египта, называвшегося по-ассирийски совсем по-иному: Mysry (Мысры).

Однако с началом войны турецкие христиане своим поведением поставили себя, с точки зрения турецких властей, "вне закона". Мало того, что армяне, а

с ними и ассирийцы встречали русские войска хлебом-солью, но еще и участвовали в вооруженных формированиях против турок, очевидно, рассчитывая, что Россия присоединит к себе территорию турецкой Армении и они будут навсегда избавлены от мусульманского преследования. В памяти людей еще были свежи воспоминания о резне христиан в середине 90-х годов ХIХ столетия, когда мусульмане вырезали, по некоторым сведениям западной печати, до полумиллиона армян и ассирийцев. Страх перед возмездием вынуждал ассирийцев в разговорах между собой называть русских "синеглазыми", чтобы курды или турки не догадывались, о ком идет речь.

У меня нет свидетельств, какую именно помощь оказывали русским мои сородичи. Родители рассказывали, что русские войска до их селений не дошли и о боевых действиях они только слышали. Поначалу ни турки, ни курды христиан не трогали, очевидно, боясь русского возмездия.

Ситуация резко изменилась, когда русские войска стали покидать занятые ими территории без видимой на то, как казалось тогда нашим сородичам, причины. Позже мои родители объясняли это тем, что в России "началась буча" и их войскам было уже не до турецких земель. Они вынуждены были вернуться домой, чтобы усмирить революцию. На самом деле мы знаем, что причина была в другом: в неблагополучном положении русских войск на западном фронте. Как бы там ни было, но русские уходили, и вместе с этим началась неистовая, жестокая резня христиан.

Произошло это весной 1915 года.

* * *

О трагедии армян 1915 года знает весь мир. Европа требует от Турции признать факт геноцида армян. Об ассирийцах никто и никогда не заикается. Словно их не было и нет вовсе. Между тем пострадали они в Турции не меньше армян. Их так же убивали, жгли, резали, насиловали, грабили. Турки уничтожали не армян как нацию, а христиан как иноверцев, осмелившихся

в той войне выступить на стороне России. Поэтому и курды тогда были заодно с турками.

По рассказам родителей, в их округе свирепствовали именно курды. Курдские вооруженные отряды ранними утрами на конях врывались в деревню и истребляли все мужское население от мала до велика. Первый налет, как всегда неожиданный, в ассирийских селах унес жизни почти четверти мужчин. Остальные успели разбежаться кто куда. Но потом, поскольку налеты совершались без всякого "расписания", все мужчины, мальчики и даже старики укрылись в горах. В отместку курды стали избивать и насиловать девушек и молодых женщин, угонять скот. Никто не знал, как долго будут длиться эти издевательства, и потому было принято решение уходить вместе с русскими, пока они далеко не отступили.

Отцы моих родителей были убиты курдскими башибузуками во время этих налетов. Моя мать рассказывала, что курды, зная, что семья их богатая, требовали еще золото в обмен на сохранение жизни ее отца. И тем не менее, получив золото, они вывели отца в одном исподнем белье во двор и расстреляли на глазах обезумевших от ужаса жены и малых детей. Но и этого им показалось мало. Они вывели из конюшен всех породистых скакунов и сожгли все подворье. А труп отца, привязав за ногу к лошади, поволокли на окраину села. Вынести из дома не удалось ничего, поскольку курды во все время пожара стояли в оцеплении и восхищались буйным пламенем.

Два дня погорельцы жили у родственников, пока не остыли угли сгоревшего дома. Затем Хазрат, так звали мою бабушку (та самая, которая умерла в Сибири), вынесла из пепелища хорошо замурованный когда-то в дверном косяке кувшинчик с золотыми монетами царской чеканки, кувшинчик, который очень помог ей в дальнейшей жизни.

Маме моей было в ту пору лет восемь-девять, и, конечно, она помнила все эти ужасы в мельчайших подробностях. Но рассказывать все она не могла. Да и не хотела. Только выборочно поведала она нам несколько историй из той жуткой, по ее словам, бесчеловечной жизни.

На рассвете бежали они из села большой толпой. Сразу за околицей увидели мужскую руку, торчащую из земли. Мать закричала, что это рука ее отца, и бросилась на этот холмик рыхлой земли. Как ее ни оттаскивали, ни уговаривали, что сейчас много убитых и это может быть рука постороннего человека, моя мать была непреклонна:

- Нет, я знаю, это рука моего отца.

Когда извлекли тело, едва прикрытое землей, все ужаснулись прозорливости этой маленькой девочки: там действительно лежал ее отец. Бегство застопорилось. Пришлось совершить обряд захоронения. Правда, без подобающих не только рангу этого человека, а вообще всяких почестей. Так уж судьба распорядилась - вырыли могилку не на кладбище, а просто за селом, завернули тело в простыню и, немного попричитав бесслезно, опустили в сухую каменистую землю предков, ставшую для них такой чужой и неласковой.

Бежали из села только женщины и дети. Мужчины ушли раньше, и какова их судьба, тогда еще никто не знал. В их группе все дети мужского пола были переодеты в женские платья. Но это переодевание не всегда выручало их. Мужчины, независимо от возраста, были "вне закона" для мусульман.

Именно в их группе произошел случай, запечатлевшийся в памяти матери на всю жизнь. Беженцы шли по горным тропам, когда откуда-то спереди на них с гиканьем налетел отряд курдских башибузуков. Командир отряда приказал проверить у беженцев узелки, нет ли там чего-либо ценного. Хорошо, что бабушка Хазрат еще дома вшила все монеты в свою одежду с изнанки, так что все ее богатство было, что называется, при ней, и курды ничего подозрительного не обнаружили. Тем временем командир, изучая толпу, подошел к одному ребенку, концом ятагана задрал его платье и, обнаружив, что это не девочка,

а мальчик, не раздумывая, отсек ему голову.

Над толпой раздался вой, люди попадали ниц, а мать убитого ребенка, которому не было еще и четырех лет, потеряла сознание. Очевидно, командир отряда остался доволен своим поступком и не стал больше проверять детей.

В этой группе, говорила мать, был и ее младший брат. Правда, был он еще грудным ребенком и висел в холщовой повязке на груди у матери, что, наверное, и спасло его от верной гибели.

Через некоторое время несчастную женщину привели в чувство, а тело ее сына завернули в тряпицу и похоронили тут же, рядом с этой злосчастной тропой. И впредь уже не тропами решили идти, пусть даже горными, а по бездорожью. И чем труднее путь, тем безопаснее было для них.

Так они оказались в болоте, в котором к тому же было много змей и разных гадов. Но они шли, каким-то чудом пробираясь через болотные заросли, избежав змеиных укусов и вообще каких-либо ранений. Хотя избежать потерь как таковых не удалось: одна беременная женщина утонула в болоте, и ее не смогли спасти. А когда вышли из болота и остановились, чтобы передохнуть и обсушиться, был убит еще один мальчик (опять мальчик!). Группа эта так и не поняла, кто и откуда стрелял. Люди только услышали далекий хлопок, и мальчик вдруг завертелся вьюном и упал.

Сколько дней они бежали до расположения русских войск, мать не помнила. И никто эти дни не считал. Их было много. Но они все-таки вышли к русским. Войска стояли почти на границе, и беженцев расположили в лагере неподалеку от реки. Они в первую очередь были осмотрены армейским лекарем на предмет того, нет ли среди них прокаженных или больных инфекционными болезнями. И только после этого их покормили. Слегка. Люди были очень истощены. Им выдали пару-тройку одеял и указали место в лагере, где они могут отдохнуть.

Лагерь этот был большим полем, ничем не огороженным, в окружении небольших холмиков. На холмах стояли казачьи пикеты, а по дороге вдоль этого поля изредка проходили русские войска, как пешие, так и конные, вперемежку с пушками, повозками, полевыми кухнями. По мере накопления лагеря беженцами их отправляли партиями на берег Аракса и там переправляли уже на российскую сторону. Везло больше тем, кто пересекал границу вместе с русскими на плотах. Если беженцев набиралось много, их самостоятельно отпускали на границу. Они преодолевали реку, кто как мог, и многие тонули в водах Аракса. Российские военные, не особо церемонясь, передавали армян и ассирийцев в руки жителей приграничных районов. Они-то и грели беженцев теплом, участием, советом, предоставляли пищу, очаг, - словом, учили их жить в новом государстве.

* * *

Такие же невзгоды пережил и мой отец.

Он потерял отца (моего дедушку по имени Татос) в первый же ночной налет курдов на их село. Кстати, мои родители жили в Турции в разных селах, но, будучи еще детьми, знали друг друга, поскольку приходились друг другу какими-то дальними родственниками. Отец со своей матерью не раз бывал в гостях в имении Бар-Давидов и видел там любимицу семьи малышку Синам (так звали мою мать). Конечно, в детстве он и предположить не мог, как в дальнейшем сложится его судьба.

А тогда, в грозную весеннюю ночь 1915 года, его жизнь висела на волоске. Выстрелы в ночи всполошили всю семью, но поскольку дом их стоял на окраине, курды почти одновременно с выстрелами ворвались в дом. Лишь мой отец, чье спальное место было в самом углу, успел юркнуть через черную дверь, соединявшую жилую комнату с овчарней, и затеряться там среди овец. Выждать там первые минуты. За это время курды выволокли из дома во двор дедушку и его зятя и там их зарубили саблями, не обращая внимания на вопли и визг женщин.

Когда курды кинулись к соседнему дому, отец выскочил из своего укрытия, шепнул матери, что будет прятаться на пастбище (это место в семье знали все), - и был таков. Он не видел ничего, что творилось в деревне, не был на похоронах отца. Обо всем этом он узнал много позже из слов своей матери. А тогда в горах сошелся с такими же молодыми ребятами-односельчанами, укрывавшимися от курдов. В одну ночь набралось там человек двадцать, и через день решено было двинуться на север "догонять русские войска".

Нагнали они их довольно быстро. Вероятно, арьергардные части России не торопились покидать Турцию. Но с военными отец мой пробыл недолго. Чем дальше уходили войска на север, тем сильнее возникало у него желание вернуться домой. Мальчишка впервые был оторван от семьи, и тоска все более угнетала его. Вскоре один армянин из его односельчан, примкнувший к ним позже, сообщил, что большая группа женщин и детей из их села ушла в горы и держит путь в Россию и что он точно знает, что в этой группе находятся его мать и сестра.

- Домой уже тебе никак нельзя. Надо и тебе бежать в Россию.

На другой же день, рано утром, отец мой побежал в надежде догнать своих или хотя бы встретить на переправе. Ему подробно объяснили, куда держать путь, какими дорогами бежать, как вести себя в случае встречи с русскими, но упаси тебя бог встретиться с турками или курдами.

Отец бежал в одиночку целый день. Бежал в самом натуральном смысле, время от времени сменяя бег шагом. Но страх подстегивал, и он, не отдышавшись, снова переходил на бег, не забывая, однако, быть предельно осмотрительным.

Бог миловал его, отвел его от встречи со злодеями, но то, что он увидел на дороге, оставило глубокий след в его памяти. Бежал он по узкой горной дороге, на которой едва обозначалась колея от повозок. Поначалу его ничто не отвлекало, но во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к закату, отец заметил вдруг на обочине сверток. Он осторожно подошел к нему и неожиданно услышал не то слабый писк, не то стон, исходивший из этого свертка. От жуткой догадки у отца застыла кровь в жилах. Он оцепенел и некоторое время тупо смотрел на этого грудного ребенка, запеленутого в тряпицу и брошенного на произвол судьбы. Как могла мать бросить своего ребенка? Что произошло с этими людьми? Он не пытался разгадать эту тайну и потому не долго думая схватил этот сверток и побежал дальше. Но не успел пробежать и нескольких сот метров, как увидел такой же сверток у другой обочины. На этот раз стона он не слышал да и останавливаться не стал. Но таких брошенных младенцев он видел множество. Ребенок, которого он подобрал, уже не подавал признаков жизни, и он его тоже оставил. Всех ведь не подберешь, оправдывал он себя.

Сколько было таких брошенных несчастных, он не считал, но был уже твердо уверен, что по этой дороге бежали гонимые переселенцы и он бежит в правильном направлении. И как он ни отворачивался от плачущих младенцев, один все-таки так взял за душу, что отец поднял его и поклялся донести, чего бы это ему ни стоило.

Группу беженцев он нагнал, когда было уже темно. Он их услышал, когда они свернули с дороги, чтобы устроиться на ночлег. Отец, услышав родную речь, безбоязненно стал обходить уже прилегших на землю людей, шепотом окликая мать и называя себя. К неслыханной радости обоих, мать откликнулась и вскоре мой отец был уже в ее объятиях.

- Что это? - спросила она, заметив сверток.

- Да вот... подобрал, - как-то испуганно ответил он.

- Господи, да что же ты сделал! - приглушенно воскликнула мать. - Твоя сестра своего ребенка не смогла донести, бросила его, а ты чужого подобрал.

На рассвете беженцы двинулись снова в путь. До переправы было уже недалеко. Каково же было удивление родных, когда при свете дня они обнаружили, что подобранный отцом младенец оказался ребенком его сестры. Удивление отца было не меньшим.

В группе стали поговаривать на тему о том, что, очевидно, это - зов крови.

* * *

Немногочисленные свидетели бегства христиан из Турции так описывали

в российских газетах состояние беженцев на русско-турецкой границе:

"Сбившись в кучу, двигается пестрая толпа исхудалых, одетых в лохмотья людей, робко озираясь кругом. Попадаются все возрасты, начиная от грудного младенца и кончая старцами. Голодные, оцепенелые от пережитых ужасов, шли они молча. В печальных взглядах обессилевших путников написано было столько безысходного горя, столько безропотного отчаяния, что самые бесчувственные люди не могли бы пройти мимо равнодушно. Не слышно было ни стонов, ни вздохов и воплей, даже ни одна рука не протягивалась за подаянием. Да и что бы могли прибавить слова и жесты, чего и так говорили с потрясающим реализмом эти впалые, потухшие, глубоко печальные глаза, видевшие гибель всех и всего, что дорого человеческому сердцу, эти побелевшие, сжатые уста, долго, но напрасно взывавшие к небу и людям о защите.

Тысячами переходят они границу, направляясь в Эчмиадзин, Тифлис, Эриван. По распоряжению католикоса армян все монастыри открыли ворота для переселенцев. Там их кормят, одевают, оказывают первую медицинскую помощь. В Тифлисе устроены бесплатные обеды; помогают также единоверцы-поселяне. Но нужда очень велика, а средств нет.

Бежавших из Турции следует разделить на две категории: одни, которым удалось спастись от общего избиения и бежать, оставив все: и дом, и имущество в добычу курдам и туркам, и другие, которые, предчувствуя угрожающую опасность, сумели заблаговременно подумать о себе и перейти границу раньше начала резни христиан.

Большинство беженцев принадлежит к первой категории, а так как такие заботились лишь о своем спасении, преследуя одну заветную думу - бежать и как-нибудь достигнуть границы русской империи, то они, лишенные всего у себя на родине, не имели возможности взять что-либо с собой, хотя бы одеяло или одну смену белья; они бежали в своей обычной одежде, которая во время пути совершенно изорвалась, износилась и едва могла прикрывать наготу беглеца".

Понятно, что не все беженцы достигли русской границы. Немало их умерло в дороге от голода и болезней, иные погибли от рук курдов или турок. А те, которые перешли границу и "попали в рай из ада", как говорили они сами, разбрелись в основном по деревням.

Мои родители бежали разными путями и попали, конечно, в разные населенные пункты. Выбор, как правило, определялся на так называемом общем совете группы беженцев. А группа чаще всего складывалась из людей одного села в Турции, то есть тех, которые хорошо знали друг друга.

Семья матери сразу каким-то образом добралась до Хелендорфа и обосновалась в этой немецкой колонии. А группа, в которой находился мой отец, добралась аж до Владикавказа. Там, на окраине города, не без помощи добрых людей отец слепил некое подобие жилой сараюшки, в которой жил он с матерью, сестрой и племянником, тем самым младенцем, которого он по счастливому стечению обстоятельств подобрал на дороге. Работать они устроились батраками у одного богатого осетина. Но прожили там недолго, всего год. Его мать заболела тифом и умерла. Дети каким-то чудом избежали этой участи и переехали к старшим братьям, которые жили в Тифлисе еще задолго до войны.

В Тифлисе отец работал сначала разносчиком керосина, затем чистильщиком обуви - профессия, ставшая в каком-то роде национальным атрибутом, принадлежностью ассирийцев в России. Мать в Хелендорфе определилась сразу и надолго. Ее взяла к себе в прислуги богатая немецкая семья. Мужем и женой мои родители стали где-то в середине 20-х годов по настоянию старшего брата матери, того самого Надыра, который был в ссыльном поезде старостой. Он еще в Турции знал моего отца и считал, что для его сестры не найти лучшей пары. И хотя моя мать так не думала, но она знала, что с ее мнением считаться никто не будет. У ассирийцев был такой обычай или порядок, что в доме во всем распоряжается мужчина, глава семьи. С его смертью эти права передаются не жене, а старшему из сыновей.

Так было и, пожалуй, до сих пор остается в большинстве ассирийских семей. В нашей семье было все наоборот. Правда, поначалу мать слушалась отца и поехала с ним жить в Тифлис. Своего угла у них еще не было, и жили они, естественно, у родичей отца. Моей матери сразу не понравился, как она выразилась, "климат в семье". А насаждать свой было как-то не с руки. Говорят ведь, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят. И мать поставила отцу условие (неслыханная для ассирийских семей дерзость!): либо мы возвращаемся в Хелендорф, либо разводимся - так жить мы не будем.

И они вернулись в Хелендорф, впоследствии переименованный в Ханлар. Мать снова взяли прислугой в немецкий дом, а отец устроился путевым обходчиком на железной дороге. Жили они в небольшом флигеле во дворе у немцев, народили и вырастили семерых детей.

Социальные бури России - революция, Гражданская война - прошли как-то мимо и никак на их положении не отразились. Скорее всего потому, что жили они на самом дне общества, которое невозможно раскачать никакими социальными штормами. Там, наверху, дерутся за власть, а нам здесь - все едино, что царь, что советская власть. Правда, когда Советы окончательно утвердились в Закавказье, дошли руки и до недавних беженцев. Им выдали сначала не паспорт, а некое подобие вида на жительство. При оформлении этих документов у ассирийцев впервые появились такие понятия, как фамилия, отчество, образование и даже год рождения. Дело в том, что никто из тех, кто бежал из Турции, не знал, когда он родился. Определением их возраста занималась специальная медицинская комиссия. Врачи определяли, кто когда родился, и на основании их выводов вписывали год рождения в регистрационный документ.

Эти же данные потом перешли в паспорт, когда примерно в середине 30-х годов принимали советское гражданство. Конечно, оценки врачей были приблизительными, но так, с приблизительными данными, мои родители и прожили всю жизнь.

С переездом в Ханлар отец несколько лет работал путевым обходчиком на железной дороге, но в один, очевидно, не совсем прекрасный день его дрезина на полном ходу перевернулась и он, получив травмы, чудом остался жив. Долгое время он пролежал в постели, еще дольше восстанавливал способность своего организма к физическим нагрузкам. Чтобы хоть как-то прокормить семью, он на период болезни стал надомником: латал резиновую обувь, велосипедные камеры, мячи. С началом коллективизации записался в колхоз. Для него, потомственного крестьянина, сельское хозяйство было все-таки ближе и понятнее.

Мать по-прежнему продолжала работать у немцев, пока последних в 1941 году не сослали в Казахстан. В доме хозяев моим родителям выделили кухню и одну комнату. Правда, нашей семье принадлежал и двор, и сад, и все хозяйственные постройки.

Но в 49-м, как я уже писал, вслед за немцами отправились и мы.

* * *

В 1955 году мы получили вольную. В нашем поселке это была первая ласточка свободы. Я не знаю, почему такая честь выпала нашей семье, но было приятно, когда к нам заходили, чтобы посмотреть на эту "волшебную бумагу". Впрочем, волшебного в ней не было ничего - всего пол-листка из школьной тетради, на котором было написано, что такой-то имярек, уже не турок, как о нас говорили раньше, а ассириец да к тому же гражданин СССР, "на основании определения Верховного Суда СССР от 19 апреля 1955 года с учета спецпоселения снят" и может получить в районном отделении милиции паспорт. И все. Выдали эту бумагу в комендатуре, когда ходили в очередной раз отмечаться. И никто ничего не объяснил, почему нас, сосланных навечно, вдруг освобождают. Может, кто за нас похлопотал? Другим пока таких "вольных" почему-то не давали. Разговоры, конечно, такие были, что за нас похлопотал наш зять, офицер. У нас такой уверенности не было, поскольку мы знали, что он никуда ничего не писал. Но родители были признательны ему за то, что он за все время нашей опалы от нас не отрекся, не испугался угроз лишения партийного билета, изгнания из армии. И даже отпуск свой он дважды проводил всей семьей у нас, в Сибири.

Вскоре так же буднично выдали такие "волшебные бумажки" всем остальным нашим соотечественникам, закрыли комендатуру и забыли о нашем существовании. Много позже мы узнали, что работники МВД, выдавая нам "вольную", сознательно забыли упомянуть, что мы имели право в течение двух лет потребовать компенсацию за утерянное (хотя точнее было бы сказать - конфискованное) имущество.

Мы тогда были рады одной этой бумаге, и в мыслях не было никаких надежд, что кто-то что-то нам может вернуть. Разговоры среди ассирийцев пошли о том, как собираться в дорогу и куда возвращаться: "на родину", в свои прежние жилища, или еще куда-то.

Мать от возврата отказалась сразу и бесповоротно:

- Куда возвращаться? К мусульманам? Мало они над нами поиздевались? Дважды за свою жизнь - в 15-м и 49-м - нам они принесли такие страдания, а мы опять к ним? Здравствуйте! Будьте любезны освободить наши квартиры. Так, что ли? Да кому мы там нужны?

- Верно, мать, - вторил ей отец, - никому мы там не нужны. А кому мы нужны вообще? Где нас ждут?

- Дети мои, - говорила нам мать, - запомните мои слова: в своей трудной и непростой жизни нам пришлось жить со многими народами. И скажу вам, что русская нация, наверно, не самая лучшая. Но судьба наша повернулась к нам вот таким боком, она обручила нас с русскими. С ними жить можно, хотя много среди них таких, о которых говорят - "без царя в голове". И в то же время они добрее других. Вам лучше будет с ними. Они не станут вас отторгать, как это постараются сделать другие.

И родители мои остались в этом сибирском поселке еще на целых 14 лет.

А мы, дети, разъехались кто куда, чтобы "выучиться и выйти в люди". И чтобы потом помочь родителям выбраться из Сибири.

Мало кто из наших соплеменников остался в Сибири, буквально единицы. Основная масса вернулась в Азербайджан, на прежнее местожительство; некоторые поехали в Армению, кто имел там хоть дальних родственников; еще меньше было тех, кто уехал на юг России - в Краснодарский или Ставропольский край.

Мне было 14 лет, когда я покинул родительский дом, но до сих пор я

с любовью и нежностью вспоминаю трудные и вовсе недетские годы под родительским крылом. Не было у меня "беззаботного пионерского детства", но годы отрочества и юности, прожитые вдали от родителей, были пасмурнее, холоднее, бесприютнее.

Родители мои не дождались объяснений от государства, за что были сосланы в Сибирь. В 1992 году, когда уже не было Советского Союза, я получил сразу две справки: УВД Администрации Томской области и Верховного Суда СССР от 3.12.91. В первой бумаге я был обозначен как "член семьи социально опасного элемента", а во второй - как "член семьи турецкоподданного". Из справки Верховного Суда о реабилитации я узнал также, что наша семья была сослана на спецпоселение на основании постановления Особого совещания при МГБ СССР от 12 ноября 1949 года, то есть решение принималось спустя четыре месяца

с момента высылки. Выходит, что 14 июня никакого постановления о нашем "спецвыселении" не существовало? Тогда что было? Был только приказ? Нам, конечно, было все равно чей - Багирова, Берии или Сталина. Чиновник иного уровня таких решений принимать не мог. Такова была "практика" советской власти, таков был порядок соблюдения законности высокими инстанциями, теми, кого мы считали "умом, честью и совестью эпохи".

Впрочем, только ли они так размышляли? Вот передо мной документ № 54 из того же Сборника документов и материалов "Из истории земли Томской". Он настолько любопытен, что я постараюсь привести его полностью.

"Ходатайство

Томского обкома ВКП(б) в МВД СССР

О дополнительном вселении спецпереселенцев в северные районы области

14 февраля 1950 г.

Томск

Правительственное

При вселении в прошлом году в нашу область спецконтингента мы не смогли его завезти в Пудинский, Александровский, Васюганский, Верхне-Кетский и другие северные районы области, крайне нуждающиеся в рабочей силе для развития сельского хозяйства, лесной промышленности и других отраслей хозяйства.

В связи с необходимостью заселения этих и других районов просим вселить в Томскую область в течение ближайших трех лет 50 тысяч рабочих, в том числе в текущем году 25 тысяч, из которых 8 тысяч - для лесной промышленности.

Секретарь Томского обкомпарта Смольянинов.

ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Дикарк. 1317. Л. 34".

Вот так - понятие "социально-опасный элемент", опасность которого ни на каком уровне не рассматривалась, служило достаточным основанием для разорения и унижения людей, для лишения их и без того скудных гражданских прав. С людьми поступали как с вещью. Их не спрашивали, ими просто распоряжались. По своему усмотрению. Защитники сталинизма нынче называют это целесообразностью.

Готовя этот материал к публикации, я имел возможность благодаря петербургскому отделению "Мемориала" ознакомиться с пресловутым Постановлением Совмина от 29 мая 1949 года, на основании которого были сосланы в Сибирь и Казахстан около 37 тысяч греков, курдов, ассирийцев, из них более 10 тысяч уже имевших советское гражданство. О том, что эта акция не была "инициативой" одного Багирова, говорит тот факт, что в день нашей высылки, а именно 14 июня 1949 года, в Томском облисполкоме состоялось секретное совещание, на котором обсуждался вопрос "о приеме и расселении в районы области прибывающих спецпереселенцев-турок".⁶

Впрочем, я ни на кого не в обиде. То, что случилось с моими родителями, нашей семьей и более того - с нашим народом, очевидно, имеет некую закономерность. Если взглянуть несколько отстраненно на ХХ век и наше - ассирийцев России - место в нем, то трудно себе представить какой-нибудь другой, более благожелательный сценарий жизни. Нет, я не исключаю, что у многих наших соотечественников могла быть и была вполне благополучная биография. Но это скорее всего - исключение. В целом же, я думаю, планида у нас другая. Народ наш попал в жернова истории, как известно, в очень стародавние времена. И то, что он до сих пор не перемолот, а его разными путями пытаются перемалывать, заслуга не истории, а собственно ассирийского племени. Это оно, как может, сопротивляется, пытаясь сохранить свое лицо, не заявляя громко ни о себе, ни о своих претензиях. Это оно, живя анклавами в разных уголках земного шара - от Америки до Австралии, дает миру знать, что оно живо.

Пока - живо. Потому что жернова истории не истерлись, а продолжают свою губительную для одних и очистительную для других работу.

Странные иногда возникают мысли. И их странность чаще всего проистекает от ощущений, испытываемых человеком во времени. Всю свою жизнь, если не считать младенческого периода на Кавказе, я прожил в России, среди русских. Я впитал в себя русскую культуру, русский образ жизни не потому, что я так хотел (хотя и это имело место), а потому, что мне другого не было дано.

Я себя не вижу вне русского духа. Увы, но это так. И все, кто меня знал и общался со мной, относились ко мне как к русскому. Меня не могли отнести к инородцам. А я, тем не менее, инородцем себя ощущал. Вернее, не я себя ощущал, а обстоятельства давали повод ощущать себя так.

Каждый раз, когда меня принимали на работу или службу и мне нужно было писать автобиографию, определенные "пятна" моей биографии немедленно сказывались на моем состоянии. Мне трудно сейчас определить, что за "пятно" считалось более темным - моя национальная принадлежность или ссылка, - но реакция на то, куда меня определить, мгновенно и безошибочно срабатывала. Во все советское время ссылка, конечно, считалась темным пятном в биографии без всяких кавычек. Мы стеснялись ее, а не кичились, как многие сегодня. Но думаю, что на мою судьбу влияла не только ссылка, но и национальность.

Хотите - верьте, хотите - нет.

И все же наше "инородство" не вписывается в устоявшееся понятие. Само слово как бы намекает, что ты человек иной родины, другой земли.

Какой?..

¹ Журнал "Атра" ("Родина"). № 3. 1991. С. 6.

² На основании Постановления Совмина СССР от 29 мая 1949 г. "О выселении из Азербайджанской, Армянской, Грузинской ССР и Черноморского побережья на спецпоселения в отдаленные районы страны по решению Особых совещаний греческих, иранских и турецких подданных, не имеющих гражданства, и бывших подданных этих государств, принятых в советское гражданство". Н. Ф. Бугай. "Л. Берия - И. Сталину: согласно вашему указанию". М., 1955. С. 242.

³ Из "Отчета облздравотдела Томского облисполкома министру здравоохранения РСФСР", 29 июля 1949 г., Томск, секретно. // Из истории земли Томской. 1940-1956 гг. Невольные сибиряки. Сб. документов и материалов. Томск, 2001. С. 106-108.

⁴ Там же.

⁵ Из "Докладной записки председателя Бакчарского райисполкома в Томский облисполком и УМВД Томской области" 22 марта 1950 г. // Из истории земли Томской... С. 132.

⁶ Там же. Документ № 41. С. 100.
***
Продолжение Инородцы... (Часть 1)
Продолжение Инородцы... (Часть 2)
Продолжение Инородцы... (Часть 3)

Ассириада (Часть 1)

etnolado — Mon, 04 Aug 2008 13:09:52 GMT

Элия Бар-Озар
Элия Бар-Озар (Вартанов Илья Лазаревич). Родился в 1944г. в Советском Азербайджане в семье ассирийских беженцев из Турции. Детские годы прошли в Сибири, куда были сосланы массы ассирийских семей с Кавказа. Выпускник МГИМО (факультет международной журналистики). Рабочие языки: английский, французский, арабский. Проживает в Лос-Анджелесе и в Москве, печатается в российских и русско-американских периодических и литературных изданиях. Автор книг «Assyrians in the Siberian Exile» (Chicago, 1993); «Американское гражданство: 100 вопросов — 100 ответов» (Чикаго, 1995); «Английский практикум» (Лос-Анджелес, 1997). Член Союза журналистов России и Международной федерации журналистов.

Ассириада
В форме рондо

(Часть 1)

Памяти отца, памяти матери

Ассириец? Это кто? Это что?

Поверьте, люди добрые, такая постановка вопроса — не моя выдумка. Какой вы национальности? — спрашивают теперь в Москве прежде всего, если вы хотите снять квартиру или комнату. Ваша участь зависит от цвета глаз, волос, кожи… Приехал я из Петербурга в Москву в очередной раз. Дела журналистские, литературные, затяжные по времени. Звоню в компанию «Калита-град» и в разные другие «грады» арендного бизнеса. И отовсюду меня клерки ошарашивают встречным вопросом: а какой вы национальности будете?
Откровенно расистский по сути вопрос задается таким обыденным тоном, будто речь идет о номере телефона. Я, конечно, понимаю подноготную: Чечня, «лица кавказской национальности»... И, преодолевая чувство гадливости от такого бесцеремонного и недружественного обхождения, честно говорю: «Я — ассириец». Меня переспрашивают: «Кто-кто?» Тогда я произношу по слогам: «Ас-си-ри-ец».
На другом конце провода, как правило, возникает долгая пауза. Там напряженно думают, как я догадываюсь. Эскимос — это понятно. Чукча — кто же не знает? А что это такое — ассириец? Как его преподнести предубежденному обывателю, хозяину жилплощади? Может, это разновидность чеченца? Непонятно. Пауза…
Я рассказываю об этом друзьям, захлебываясь возмущением. А они мне: брось, чудак, ты усложняешь. В следующий раз скажи, что ты армянин. К тому же и фамилия у тебя — Вартанов. Всего делов-то…
Я прожил 11 лет в США. Исколесил на автомобиле много штатов, жил в гуще народа. За последние десятилетия в обществе в целом сформировалась атмосфера абсолютной нетерпимости к расизму. Его отдельные проявления выжигаются каленым железом. Обвинение в дискриминации по признаку расы — одно из самых страшных обвинений в современной Америке. Не дай бог попасть под это подозрение и заработать клеймо расиста. Рушатся от этого политические и деловые карьеры, на улицы выливается гнев протестующих, в судах терзают белых работодателей (иногда почем зря), уволивших кого-либо из «цветных», заставляют выплачивать им многомиллионные штрафы и компенсации. Короче, нет, кажется, большего падения в глазах американцев, чем проявление расизма. Даже к убийце у них, пожалуй, более снисходительное отношение. Вот и судите, легко ли быть расистом в сегодняшней Америке.
А в современной Москве — легко. Поскольку спрашивают о национальности, прежде чем решить, достойны или недостойны вы того, чтобы сдать вам жилплощадь.
Сорок пять лет моей жизни прошли при советской власти, из них 25 — в Москве, и никогда ни разу меня не спросили о национальности в том смысле, в каком спрашивают сейчас. Никогда мне не дали почувствовать, что я не такой, как все, а ведь у меня выраженная восточная внешность, и я, так сказать, «сугубый брюнет». А теперь, уже вступив в XXI век, общество наше сползает к дикости трайбализма, впадает в буйство племенных пристрастий. На улицах Москвы читаю от руки написанные объявления: «Сдаю квартиру. Только славянам». Или так: «Сдам жилплощадь. Только русской семье». А по мне, уж извините, господа-товарищи, лучше пресловутая «ленинская дружба народов», чем такая ваша «демократия».
Господи, сбился с мысли: так разволновался. Ведь не о российском расизме я пишу, а о несчастном народе ассирийцев в России и в мировом его рассеянии. И в советские времена об этом «пришлом племени» широкая публика имела самое смутное представление, ныне и подавно о нем ничего не знают. А человек устроен так, что опасается того, что ему малоизвестно. И вот назовешься ассирийцем, а в ответ — молчание. Что в этом молчании? Невежество? Непонимание? Опасливость? Подозрительность? Неприязнь? Ну так позвольте мне, как говорилось в старину, слово вымолвить. Спасибо журналу, что дал мне этот шанс. «Я хочу рассказать вам…», выражаясь словами незабвенного Ираклия Луарсабовича. Да, я хочу рассказать вам, дорогие читатели, кое-что о нас, ассирийцах.

Мы можем исчезнуть с лица земли

Исчезнуть как этнос, как особый народ. Это не в один день произойдет. Растворение ассирийцев в океане мирового народонаселения началось давно, интенсивно продолжается сегодня и завершится когда-нибудь. Исчезнет вместе с ними арамейский язык, носителями которого мы пока еще являемся. Тот самый, на котором говорил Иисус Христос. Ассирийцы слушали его речи две тысячи лет тому назад, не нуждаясь в переводе. Потому и стали первохристианами на земле. И под именем сирийцев-христиан дожили до начала ХХ века. А потом грянула Первая мировая война, разметала ассирийцев, распылила по всей вселенной.
Стоило бы занести их в некую Красную книгу ради сохранения. Выполнит ли эту благородную миссию когда-либо международное сообщество?
Есть немало других этнических меньшинств, о судьбе которых стоило бы побеспокоиться технологически изощренному и нравственно обедненному человечеству. Но именно рассеяние ассирийцев по всем пяти континентам ставит под вопрос их выживаемость как народа древнего и самобытного.
Была когда-то земля Месопотамия, междуречье Тигра и Евфрата, — их родина. Теперь отечество им — вся вселенная.
Ассирийцы в древнем мире — это понятно. Предмет истории в начальных классах. Ассирийцы в современном мире окутаны плотным туманом неизвестности. К этой теме я возвращаюсь в своем повествовании вновь и вновь, подобно музыканту, создающему произведение в форме рондо.
Нас мало, и мы слабы, но, как всякая малая величина, мы склонны думать о себе, что мы многочисленны и сильны. Защитная реакция… Это отражается на самоисчислении ассирийцев. Нас 2 миллиона на земле — говорят они о себе. Почему? Один миллион — возникает противное чувство малости; три миллиона — явное преувеличение; 2 миллиона — устраивает… Никто не знает, сколько ассирийцев в современном мире на самом деле.
Можно настроиться мистически и сказать так: рассеял их Господь по всей планете… Но я мыслю земными категориями и вижу то, что происходит в реальности. Репрессивные режимы выдавили христиан-ассирийцев из ближне-восточного региона, как пасту из тюбика. Почти не осталось их в Турции, а в Ираке, Сирии и Иране сохранились лишь немногочисленные общины. Ассирийскую речь теперь можно слышать на улицах Стокгольма, Гетеборга, Амстердама, Копенгаге-на — скандинавские страны приютили значительную массу беженцев. Здесь научились эти люди вкусно печь итальянскую пиццу с «ассирийским замесом» (сам пробовал) и успешно ею торговать.
И в Лондоне, и в Чикаго, и в Сиднее, и в Париже, и в Буэнос-Айресе можно встретить ассирийцев. Встретив, скажите «шламалух» — и вам солнечно улыбнутся и откликнутся тем же приветствием. «Шламалух» — это ассирийский «пароль». Он означает буквально «мир тебе», или «здравствуй». Мир наличествует в слове-приветствии, но нет его в том краю, что был когда-то их исторической родиной. Потому-то патриарх ассирийский Мар Денха IV проводит воскресные богослужения не в Багдаде, а в Чикаго. Бывал я в их огромном храме в этом городе на американском Среднем Западе, в штате Иллинойс, видел многочисленную паству, слушал, как повторяет она вслед за своим духовным главой: «Бабан д’бишмайя…», то есть «Отче наш, иже еси на небеси…», — эту христианскую молитву сыновства.
Народ и его церковь — в изгнании. Но с ними неизменно, уже два тысячелетия, «Отче наш». Да поможет Он им…
В Калифорнии ныне больше ассирийцев, чем в Ираке и Сирии вместе взятых. Виноградарский город Модесто, в часе езды от Сан-Франциско — их оплот. В соседних городках Сирис и Турлок они осели компактной массой. Материальное благоденствие? Да или почти да, но какой ценой… Как и другие этносы в Америке, ассирийцы отчаянно пытаются сохранить родной язык и традиционную культуру. Теперь угрожает им враг куда более опасный, чем любой враг физический — ассимиляция. И уже наносит значительный реальный урон. «Плавильный котел» американского универсализма делает свое дело. Ассирийские юноши и девушки учатся в колледжах, осваивают престижные профессии, уходят с головой в карьеру. Натурализуются, превращаются в среднестатистических американцев, в нормальных потребителей-налогоплательщиков. А иные, как прочие молодые американцы, попадают в тюрьмы за преступления, торгуют наркотиками либо сами садятся «на иглу», и все вместе, благополучные и неблагополучные, становятся, в общем, «потерянным поколением» ассирийского происхождения.
В Америке в конце концов все становятся американцами. Мы там — «ассирийские американцы». Это официальное обозначение. Кто прибыл из Ки-
тая — это «китайские американцы», из Италии — «итальянские американцы» и так далее. Таков федеральный закон. Потому и евреев-иммигрантов из бывшего Советского Союза именуют «Russian Americans», то есть «русские американцы».
Если такая же установка действует в других странах, значит, человечество разнообразится за счет нашего скитающегося народа: теперь имеются «ассирийские шведы», «ассирийские аргентинцы», «ассирийские французы»…
В СССР нам выпала честь называться «советскими ассирийцами». Звучное клише. Эффектно использовалось в пропагандистских речах и газетных статьях. Охотно писали об их выдающихся индивидуальных достижениях в науке, культуре, технике, спорте. Еще бы, такой экзотический цветок в букете народов, строящих социализм. И такая малая — несколько десятков тысяч — горстка в империи с 300-миллионным населением. Для пропаганды на их примере великих преимуществ социалистического строя — самое «что надо». Но никогда не упоминали о том, что у этих людей нет ни одной своей церкви, нет своих школ, что дети растут, не зная родного языка. Иллюзия национального благополучия... И все же, спасибо покойному Советскому Союзу. За многое. Например, за хорошее образование. Общее. И особенно — за то, что он, этот Союз, был единственной в мире страной, где за нами закрепилось официальное название — ассирийцы. Правда, не сразу. Несколько десятилетий власти метили нас именем «айсоры». Мало кто знает, откуда произошло это слово. Могу рассказать.
Слово «айсоры», как писал еще в конце XIX века глубокий знаток ассирийского вопроса церковный историк В. В. Болотов, есть лишь армянский перевод названия «Ассирия» (в армянском это имя произносится как «Асори»). Представители этого народа не желают, писал ученый, и они вправе этого требовать, чтобы их называли «айсорами». Имя «ассирийцы», считал В. В. Болотов, «обозначает их точнее и выразительнее».
Название «айсор» обижало. Не только неблагозвучием, но и неточностью. В конце 50-х обратились с коллективной петицией к Москве: исправьте ошибку, сделайте милость. Представьте себе, исправили. С 1959 года и в переписях населения, и во всех других официальных документах — только одно название: «ассирийцы». И в паспортах.
Вот держу я в руках свой старый паспорт, с гербом державы и буквами «СССР» на обложке. Смотрю на вторую страницу, где черным по белому записано: «национальность: ассириец». Из всех многочисленных моих документов этот — единственный, который удостоверяет, какого я рода-племени. В прошлом никогда не обращал внимания на эту запись, ныне смотрю на нее завороженно. «Храни меня, мой талисман»…
Люди знакомятся со мной, узнают, что я ассириец, оживляются: «О, Ассири-
ец!..» И засыпают вопросами: сколько вас в мире? В Ираке? В России? В Москве? В Петербурге? В каком положении «ваши» там, за рубежом? Какие у вас организации?..
Что я могу им сказать, этим любознательным людям? Неловко мне. Нет у нас ничего своего: ни территории, ни очага национального, ни институтов государственности, пусть даже в изгнании. Где-то там, за морями-океанами, имеется так называемый «Всемирный Ассирийский Союз» или AUA (Assyrian Universal Alliance). Уже лет 30 существует. Питается и воодушевляется призывами к осколкам народа: не сдаваться, продолжать оставаться ассирийцами, сопротивляться ассимиляции, отстаивать свои гражданские и национальные права. Слова, слова, слова… Время от времени руководители AUA устраивают шумные съезды, и снова обрушивается водопад речей и деклараций. У рядовых ассирийцев самое смутное представление о том, чем конкретно занимается эта малопонятная организация, невидимая и не ощутимая в реальной жизни мировой диаспоры.
Случится кому проезжать в Чикаго по Western Avenue, обратите внимание на участок этой оживленной магистрали между Peterson Avenue и Devon Avenue, метров 800 в длину. Здесь вдоль трассы таблички висят: «King Sargon Boulevard». Да, вот так — бульвар царя Саргона в Америке. Это единственный кусок земли на планете, названный именем древнего ассирийского царя. Конкретное достижение ассирийцев Чикаго — а их здесь десятки тысяч, — которые настойчиво ходатайствовали об этом перед мэрией. Нет национальных школ, язык умирает, зато — бульвар имени царя… Американская демократия работает гибко, удовлетворила эту детскую просьбу. Радости-то было! Хоть какое-то утешение …
Не столь часто, но я соприкасаюсь с ассирийцами Москвы (от 10 до 15 тысяч) и Петербурга (от 3 до 5 тысяч). Я пишу не от их имени и не по их поручению. От себя говорю. Какие проблемы у ассирийского народа в России? Да те же, что и во всем мире. Пропадаем, исчезаем, язык теряем, — говорят старики и удрученно покачивают головами.
Они знают, о чем говорят. Ассимиляция сильнее, чем попытки ей противостоять. Ну, есть в Москве радиопередача на ассирийском языке, один час в неделю. Капля в море. Возможно, какой-нибудь активист кружок для детей создал, учит их родной речи, читать и писать. Еще одна капелька… Время от времени в ассирийской среде происходят судорожные всплески кратковременного национального энтузиазма. Тогда начинает выходить газетка какая-нибудь. Потом она перестает выходить — деньги кончились, или энтузиазм иссяк, или люди перессорились… Может и подобие организации возникнуть под названием, скажем, «Хайядта» (ассир.) — «Единение», держится на энтузиазме отдельных романтиков, подвижников и дышит на ладан, потом выдыхается и это.
Вот церковь в Москве построили ассирийцы. Свою, на свои деньги. В масштабе общины — историческое событие. Хоть в этом выразилось для них благо полученной в постсоветское время свободы. Только вокруг церкви и собирается в действительности ассирийский народ — так во всех странах их проживания. Все псевдопартии наши и квази-организации возникают и рассыпаются, а церковь стоит вот уже две тысячи лет и — выстаивает. Она — неугасимая лампада в жизни ассирийцев, иначе — полный мрак.
Христианская вера у ассирийцев исключительно жизнестойка. Во всем остальном у народа хронический национальный обвал.
С языком — беда. Подавляющее большинство молодых ассирийцев в диаспоре не владеют родной речью, не умеют писать, читать. Да что молодые — среднее поколение в массе своей безграмотно. Но народ жив, доколе жив его язык. Физически ассирийцы не вымрут. Но наступит их духовная кончина. Сохранится церковь, национальная кухня (ассирийцы — великие мастера по части вкусной пищи), свадебный обряд, всенародно любимый, зажигательный групповой танец «шиханэ». Да, это все признаки нации. Признаки… Но без языка — это как орех без ядра. Одна скорлупа…
Язык умирает, потому что нет у него своего национального очага. И иврит так же агонизировал, пребывал в состоянии «клинической смерти», пока не было создано государство Израиль. Бездомный народ — как человек, который остался на улице, когда наступает ночь. Всякое может приключиться с таким человеком. Даже если он — во вполне безопасном районе, каким воспринимался Советский Союз, мир социализма. Однако и здесь, когда представилась возможность, с нами поступили, как со всеми чужаками. Против значительной части нашего народа власти совершили чудовищное злодеяние. О нем никогда до сих пор ничего не было сказано в печати. Тайна КГБ... Это история ассирийцев советского Закавказья. Это и моя личная история. Вот ее я и хочу рассказать. Ничто не должно быть забыто.

В сибирском чистилище

Эта история вымарана властями из официальной истории СССР. Осенью 1974 года, сразу по окончании МГИМО, я поехал в Каир работать по контракту. Арабский переводчик аппарата экономического советника при посольстве СССР в Египте — так называлась моя должность.
В один из первых дней на какой-то каирской улице подошел ко мне коренастый, грузный мужчина с восточной внешностью. Протянул руку и сказал по-ассирийски: «Шламалух». Я остолбенел от неожиданности, но на приветствие ответил. И спросил: «Ат манивет?» (ассир. — «ты кто такой?»). Мужчина улыбнулся: «Я только “шламалух” знаю. Я Тигран М.» (назовем его так)… — ??? — «Неужели не помнишь?» — «Нет, ничего не припоминаю, уж извини». — «Да наши дома в деревне рядом были, я с твоим старшим братом играл целыми днями, тебе лет пять было, нам по восемь. А когда вас всех, ассирийцев, увозили той ночью, я так плакал, было страшно, жалко вас... На днях просматриваю посольский список, среди новых переводчиков вижу твою фамилию. У меня в мозгу что-то так и щелкнуло. Неужели, думаю, это из наших бывших соседей? Ведь вы с той ночи пропали для нас навсегда, ничего о вас не было известно…»

Они пришли за нами ночью…

Это произошло в 1949 году, в июне. Глубокая ночь, мирно спит наше большое село вблизи районного центра Акстафа (Азербайджан), где несколько сот ассирийских домов. Калининкенд — так называлось наше село, то есть имени Калинина, а раньше называлось оно Гринфельд и населено было немцами-виноградарями, его и основавшими. Их всех до единого вывезли по приказу властей в 1940 году, а ку-
да — неизвестно.
В окно нашего дома громко постучали. Первой проснулась 17-летняя Марта, сестра. Ее изголовье как раз было у окна. Она раздвинула шторы, всмотрелась в темноту и с испугом отпрянула назад:
— Мама, мама! Там — солдаты с ружьями!
По стеклу опять нетерпеливо забарабанили. Теперь слышно было, как стучат и в дверь дома. «Пришла беда — отворяй ворота» — как говорит русская пословица. Отец с керосиновой лампой в руке подошел к двери.
— Кто там?
— Свои, открывай…
Отец открыл. «Свои» вошли: офицер с пистолетом и два солдата, вооруженные карабинами с разомкнутыми штыками.
— Всех разбудить и одеть, быстро! — приказал офицер.
Полуодетые малыши, среди них я, пятилетний, и взрослые сели в ряд на длинной скамье, руками прикрывая глаза от слепящего яркого света. Дети хныкали.
Офицер достал из планшета какой-то список и, называя имена членов нашей семьи, отметил присутствующих. Все были на месте.
— Собирайтесь! — приказал офицер. — На сборы — 20 минут. За вами сейчас заедет машина. Драгоценности и алкоголь с собой не брать. Все остальное можно.
Что творилось в доме, боже мой! Женщины рыдали, бестолково метались по комнате и были неспособны собрать вещи. Спрашивали офицера:
— Куда нас увозят? За что? Что с нами будет?
Но на все вопросы обезумевших от страха людей офицер лишь твердил:
— Ничего не знаю, мы выполняем приказ. Лучше не теряйте зря времени. Торопитесь.
Ночная операция подходила к концу. У всех домов стояли военные грузовики, на них спешно забрасывали всевозможный скарб, следом погружали людей, выставленных из жилищ. Ассирийские семьи, как правило, многодетные; маленькие путались под ногами у взрослых, получали незаслуженные шлепки, громко ревели. Там и тут слышались женские причитания, мужчины переговаривались между собой, дом перекликался с домом. Офицеры, нервничая, требовали прекратить эти громкие переговоры: не разрешается. Но отрывистая, бессвязная, лихорадочная перекличка между ассирийцами продолжалась. У кого-то мать оставалась — лежит в районной больнице и ничего не знает, у другого жена вот-вот должна родить, и что теперь делать — непонятно, у третьих сын где-то в отъезде, и теперь неизвестно, найдет ли он когда-нибудь свою семью… У каждого — свое.
Уже из кузова грузовика моя мама просила колхозного бухгалтера Зорина (русский он был, поэтому не тронули):
— Вася, Вася, открой сарай, пусти теленочка к корове, а то он голодный останется…
До конца жизни помнил потом мой отец, что накануне вечером, закончив работу, он оставил на колхозном поле кувшин, полный воды, чтобы утром было что пить, работая. Кувшин был заботливо укрыт большими листьями лопуха, и вода, наверное, сохранила свою прохладу до следующего трудового дня, который, впрочем, для угоняемых куда-то ассирийцев уже не наступил…
Страшная была ночь. Выли собаки, посаженные на цепи. Мычали запертые в сараях коровы. Хлопали от ветра калитки и двери в домах, которые вдруг остались без людей…
Нас на мощных военных грузовиках «студебеккер», растянувшихся в длинную колонну, везли на узловую железнодорожную станцию Акстафа.
Мы еще не знали, что таким же образом увозили в ночи всех ассирийцев из селений Алексеевка и Кировка, из городов Акстафа, Тауз, Евлах, Кировабад, Ханлар, Шамхор...

Выметали народ, словно мусор…

Вот какую ночь навсегда запомнил армянский мальчик из нашего села, который четверть века спустя столкнулся со мной в Каире. Майор КГБ Тигран М. выполнял здесь несложные функции: работая под «крышей» посольства, он отвечал «за мораль» командированных в Египет советских людей, их здесь было несколько тысяч — инженеров и техников. Он их инструктировал, как вести себя, улаживал возникавшие конфликтные ситуации, проводил профилактическую работу. Не в этом суть. Его, уже опытного работника органов госбезопасности, как любого другого человека, изумлял абсолютный произвол того, что произошло летом 1949 года. Однажды он сказал: «Все-таки за что вас так…? Неужели только за то, что вы — ассирийцы?»
Хотел бы и я когда-нибудь узнать, за что.
Повторяю, в ту ночь мы не ведали о том, что не только наше село, но и все другие пункты в Азербайджане с ассирийским населением были оцеплены в ночное время спецчастями НКВД и все происходило по единому сценарию. Это станет известно на «этапах большого пути», когда к железнодорожному составу будут прицеплять все новые и новые товарные вагоны, переполненные узниками, и когда несколько перегруженных эшелонов, один за другим, направятся с юга в прямо противоположную сторону...
По всему Закавказью будто гигантской метлой прошлись и сметали с этой земли на этот раз — нас. О том, как в Грузии совершили ночную облаву на ассирийцев и увезли их в ссылку, рассказал мне Давид Сафаров, которому довелось стать случайным очевидцем происходившего. Вот как он это вспоминает.

Свидетельство лейтенанта Сафарова. «В том злосчастном году я, молодой офицер ВВС, приехал на короткий отдых к матери. А проживали мы в Тбилиси, в районе Ваке, где жили компактной массой ассирийцы, все — беженцы 1915 года из Турции. Было лето, прекрасное грузинское лето. В эти теплые ночи я спал во дворе под открытым небом. И вот когда наступила та самая ночь — никогда ее не забу-
ду — меня разбудили какие-то неясные звуки. Мать очнулась от сна раньше меня. У них, у матерей, сердце так устроено, беду чувствуют раньше всех других людей.
— Сынок, — прошептала она через раскрытое окно, — поди посмотри, что там такое делается?
И только я стал натягивать сапоги — к моей кушетке из темноты выходят пятеро: один в штатском, с ним капитан, лейтенант и двое солдат с карабинами. Из НКВД! — мгновенно промелькнуло в сознании. Кто еще ночью с оружием может по домам ходить?..
— Ваши документы! — потребовал капитан.
— Мама! — попросил я. — Дай мои документы, они в ящике стола.
Мать, перепуганная, принесла требуемое. Я решительно ничего дурного не совершил, документы мои были в порядке, но неприятный холодок пополз по спине.
Капитан развернул мое офицерское удостоверение.
— А, товарищ лейтенант 2-й воздушной армии. Все в порядке, лейтенант, отдыхайте.
Капитан козырнул, возвращая документы, и эти пятеро повернули к соседскому дому в этом же дворе. А там жила семья ассирийцев, Битбуновы: Мишаэль, жена его Назра и пятеро детей. Бедней и безобидней этой семьи не было в нашем квартале.
Мы с мамой в состоянии какого-то оцепенения наблюдали, как солдаты подошли к двери и стали стучать в нее прикладами карабинов. Выскочил на шум Мишаэль в кальсонах, из-за его плеча выглядывает жена, полуодетая. Им направили в лицо фонарик.
— Фамилия?! — требовательно спросил лейтенант. Возле него вплотную стоят двое солдат, а капитан и человек в штатском — в стороне. — Кто сейчас в доме? Сколько членов семьи? — Ответы лейтенант сверяет по какому-то списку.
— Так, правильно, — говорит он. — А теперь, живо, собираться и — на улицу, машина ждет. На сборы 15 — 20 минут. Быстро, быстро!
Не буду говорить, как выглядели в тот момент Мишаэль и Назра, это трудно передать словами. Минут через 15 на улицу повели сонных малышей, самый маленький на руках у матери, не ходил еще. Среди детей мой любимец, 5-летний озорник Тума. Бывало, когда я лежал на кушетке в тени большого тутового дерева в нашем дворе, Тума подкрадывался сзади и травинкой щекотал мне за ухом. Я вскакивал, хватал его и с рычанием разъяренного зверя бодал, а он, заливаясь от смеха и визжа, пытался вырваться из моих рук. Такой был проказник! А сейчас он, бедняга, хныкал, спросонья тер кулаком глаза и шлепал босиком, держась рукой за юбку матери.. Да… И вот повели их со двора: Мишаэль в двух руках и Назра в одной руке — другой она прижимает к груди ребенка — несут большие узлы, связанные из простыней, в узлах всякое домашнее барахло, и еще идут их детишки, мал мала меньше.
Все происходившее мы с мамой наблюдали в состоянии какого-то оцепенения. В сознании не укладывалось, что это д е й с т в и т е л ь н о происходит наяву. Но когда группа арестованных прошла мимо и уже вышла со двора, я, не отдавая себе отчета в том, что делаю, устремился за ними. Подоспел к машине, когда людей уже сажали в нее, а детей солдаты сами брали на руки и подсаживали в кузов крытого брезентом грузовика, чтобы ускорить погрузку. Боже мой, неужели все это не сон?! Вот Назра, вот Мишаэль, всего лишь несколько часов назад мы весело переговаривались со своих балконов… Теперь, завидев меня, умоляюще протягивают ко мне руки, кричат:
— Давид! Давид! Ты же нас знаешь, скажи им, пусть сначала разберутся, мы ничего плохого никому не сделали, о боже, боже, что будет с нами, что будет с нами!
Нервы мои не выдержали, я бросился к капитану; он и тот, который в штатском, курили, стоя под деревом.
— Товарищ капитан, что происходит, объясните, ведь это же люди!
Капитан швырнул окурок на землю, раздавил его кончиком сапога и сказал:
— Это… не люди, а так, вредители всякие…
Потом вдруг разозлился, рявкнул на меня:
— Ну-ка, кру-гом! И марш отсюда! Шэн винахар (груз. — кто ты такой), чтобы расспрашивать?
Кровь моя закипела, не помня себя, я крикнул:
— Вот ты и есть не человек, мать твою!..
Капитан схватился за кобуру, и моя рука тоже дернулась к пистолету (по тем временам я имел право ношения личного оружия вне расположения части). Я бы его застрелил, наверное, я был совершенно невменяем в тот момент. Но между нами успел встать человек в штатском, русский по наружности, и вежливо, тихо так говорит:
— Иди, товарищ, иди, не мешай, здесь все по закону делается, иди…
Что мне было делать?
Странно, что эта стычка с офицером НКВД не обернулась для меня дурными последствиями. Никто и никогда не беспокоил потом меня в связи со случившимся.
Утром, едва рассвело, мы с мамой поспешили на железнодорожный вокзал, так как по городу пронесся слух, что всех, кого забрали ночью, будут отправлять куда-то по железной дороге.
Ну и картина представилась нашим глазам! Вся огромная вокзальная площадь была оцеплена солдатами, будто шла большая эвакуация, как во время войны. Один за другим к вокзалу подъезжали грузовые автомобили, переполненные несчастными людьми всех возрастов, от грудных младенцев на руках матерей до дряхлых стариков.
А на фасаде вокзального здания висел огромный транспарант, и можно было издалека прочесть — я и сегодня слово в слово помню его содержание: «ДОБРОВОЛЬНЫЕ ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ ЗАКАВКАЗЬЯ — НА НЕОСВОЕННЫЕ ЗЕМЛИ НАШЕЙ СОВЕТСКОЙ РОДИНЫ!»
Вдоль солдатских заградительных цепей стояли толпы зевак и любопытных. Один из толпы, грузин, презрительно сказал:
— Правильно делают, что очищают Тбилиси от этого нагави (груз. — «мусор, отбросы»).
Но это была единственная злобная реплика, которую я услышал. Вся публика очень сочувствовала людям в грузовиках. Женщины при виде детишек на машинах, озирающихся по сторонам, слыша плач и причитания их матерей, не могли сдержать слез. Приставали с распросами к солдатам:
— Сынок, а сынок, за что же их так? Куда увозят-то?
Но солдаты в разговоры не вступали. В толпе говорили, что той же ночью в городе похватали много курдов и греков, что их отправляют вместе с ассирийцами…
Трое суток от тбилисской железнодорожной станции отъезжали эшелоны товарных вагонов, переполненных «добровольными переселенцами».
Куда их увозили — никто не знал.
И вот что я хочу сказать. Не считая детства, в жизни всего два раза я по-настоящему плакал: это когда с фронта пришла похоронка на отца, и второй
раз — когда эшелоны увозили наших ассирийцев неизвестно куда. С тех пор в моей душе произошел какой-то надлом, какая-то трещинка, что ли, образовалась… Я был военным летчиком, готовым в любую минуту пролить свою кровь за нашу родину. Но вот та далекая ночь лета 1949 года что-то бесповоротно изменила во мне, она разбудила меня не только в буквальном смысле слова…»
Таковы воспоминания Давида Сафарова, очевидца.
Здесь я хотел бы сказать словами гениального писателя «За мной, читатель!», чтобы проследить за драматической судьбой ассирийцев, увозимых неведомо куда. Да никак нельзя. Напротив, я попрошу: «Постой, читатель». Чтобы вся эта история стала более понятной, оглянемся назад.

Источник: http://magazines.russ.ru/druzhba/2001/7/bar-pr.html